На приеме в Мэтчеме миссис Лаудер сказала Милли, что обе девушки – гостья и ее племянница, – как союзницы, могли бы покорить весь мир; но хотя разговор был туманным и светским, теперь Милли вкладывала в него новое содержание. Что касается Кейт, она и без союзников могла бы покорить кого угодно, но Милли Тил мало интересовалась миром, с которым не слишком часто сталкивалась, так что если у кого и были проблемы, так это у нее. На этом основании она, без сомнения, должна была принять на себя долю ответственности за покорение мира: ей следовало оказывать поддержку действиям Кейт – таким образом, каждая из них на свой лад отвечала ожиданиям тети Мод. Короче говоря, так обстояли дела – в запоздалом ретроспективном свете напоминая репетицию будущей большой драмы. Милли вела себя с уверенной элегантностью, покорившись знанию ситуации, она чувствовала, что и вправду может быть полезна. Кейт без труда принимала свою роль, и, судя по всему, с благодарностью; она заново принимала ее с каждой долгой, неспешной прогулкой, когда их отношения становились прочнее, и уступки Милли и готовность ее следовать за подругой вполне соответствовали характеру Кейт. Все явно читалось и в их нынешнем разговоре в течение часа, пока атмосфера зачарованности не была нарушена, – если задуматься, это произошло в силу обстоятельства не то чтобы аномального, из-за того что красавица Кейт была в тот момент в исключительной «форме». Милли вспомнила, как та говорила, что ближе к ночи достигает своего пика; вспомнила благодаря блистательной уверенности подруги, пробудившей у нее вопрос: когда она достигает пика, насколько счастливыми чувствуют себя окружающие? У самой Милли такого особого времени не было; она никогда не достигала своего пика – разве что в том, что делала сейчас: слушала, наблюдала, восхищалась, падала духом. Если Кейт милосердно никогда еще не была такой прекрасной, красота и очарование момента состояли в том, что она никогда не была и такой искренней; быть личностью того калибра, как полагала Милли, означало «приспосабливаться» к другим, и в данный момент крайне осторожно и в то же время уверенно, с долей экстравагантности Кейт говорила о том, о чем прежде даже не упоминала. Складывалось впечатление, что она намеренно рассказывает об этом, испытывая облегчение; как будто ошибки восприятия, нарушения пропорций, остатки наивности, все еще смягчавшие картину в глазах ее слушательницы, стали слишком большим эмоциональным испытанием для нее самой. Она набросилась на эти источники раздражения с веселой энергией, казавшейся Милли формой цинизма, тем не менее привлекательной и повергавшей в прах американское здравомыслие. В конечном счете американское здравомыслие Милли было поражено и озадачено, отказываясь понимать правила английского общества во всем его многообразии. Невозможно было продолжать – нужны были какие-то слова, ускользавшие от нее, Милли предложила аналогию и преамбулу, затем, внезапно, инстинкт, но ничто из этого не подходило: нужно было сделать предуведомление к каждому аспекту чудовища, способного охватить всю картину, включая экстаз от преувеличений или еще более существенный, почти неадекватный шок. Кейт уступила: возможно, очертания чудовища слишком велики для тех, кто рожден среди менее развитых форм, несомненно, менее забавных; в некоторых отношениях это весьма странное и отвратительное чудовище, готовое безжалостно поглотить неосмотрительных, унизить гордых, скандализировать благонамеренных; но если необходимо сосуществовать с ним, необходимо научиться обращению с ним: и красавица намерена была этим вечером преподать урок.
