В паузах между ее словами весь мой мир замирает. Даже стрекот цикад и сверчков как будто звучит глуше.
Остается только Анна. Только мы с ней.
– Я справлюсь, – добавляет она. – Знаешь, я способная. Мне уже куча народу улыбалась, и, видишь, я как-то умудрилась это пережить.
– С дуэтом тебе поможет Рацио. – Слова, которые я продумал и приготовил заранее, теперь отдают на губах горьким. – К твоему сведению, он и на мелофоне играет.
– А мне не нужна помощь от Рацио, – возражает Анна. И делает еще один крошечный шажок ко мне, будто надеется, что, если двигаться медленно, я не замечу, как она приближается. – Мне нужна именно твоя помощь.
Я молчу. Но ее лицо не меняется. На нем все та же улыбка.
– Это называется дружить. Поверь, это не страшно. – Она улыбается все шире. – Я тебя не укушу.
Опускаю голову, зажмуриваюсь, лишь бы не смотреть ей в лицо.
– Помочь тебе я помогу, – уступаю я, – но дружить не будем.
Наступает тишина, и в этой тишине над нами ухает сова – может, ловит насекомых, которые слетелись на свет прожекторов над стадионом. В отдалении хлопает дверь оркестрового зала, и звук этот разносится над парковкой. Наше уединение скоро нарушат. Интересно, вот вырастешь – и во взрослой жизни тебя тоже будут постоянно отвлекать?
Я все еще стою зажмурившись и вдруг чувствую, как рука Анны касается моей. Распахиваю глаза, но Анна уже подбирает с земли саксофон, и я так и не понимаю, померещилось мне или нет.
– Ладно, – произносит она, но голос у нее сдавленный. – До завтра, Уэстон.
В ее голосе такая усталость. И…
Такое одиночество.
Чувство острого узнавания обжигает меня изнутри, и, хотя я думал, что всматривался в Анну донельзя внимательно, сейчас я наблюдаю за ней еще пристальнее. Она шагает к голубой машине с желтой полоской краски на капоте, укладывает футляр с саксофоном на заднее сиденье, и в свете фар уши у нее полыхают красным.
Чешуегорлый мохо из давнего реферата снова прилетает ко мне и усаживается на плечо.
«Может, она и не твоего вида, – чирикает он, – но лети поскорее и проверь».
– Прости, – говорю я.
Не выкрикиваю, нет. Вокруг нас на парковке открываются и захлопываются двери машин. Наше время истекло, но Анна замирает, потом мягко закрывает дверцу.
Последний чешуегорлый мохо спархивает с моего плеча и растворяется в ночи.
– Я разучивала наш дуэт с самого начала лета, между прочим, – говорит Анна, медленно возвращаясь ко мне. – Как только получила ноты, начала репетировать. Это единственная часть программы, которая мне не дается, мне с ней просто не справиться.
Похоже, Анне все равно, что теперь вокруг полно ребят из оркестра и их родителей, а потому я тоже не обращаю внимания на многолюдную парковку и не свожу глаз с лица Анны.
– Как ты думаешь, все происходит не просто так? – спрашивает она. И не дает мне ответить: – Я думаю, не просто так.
Такое искушение согласиться! Но кто-то явно прилагает усилия, чтобы каждый наш разговор прерывали посторонние именно тогда, когда мне уже интересно, что будет дальше.
– Анна! – рядом возникает очень похожая на нее девчонка, только младше, худощавее и с занудным голоском. – Ты не попрощалась с Лорен и миссис Андерсон и рюкзак не забрала, и теперь мама на тебя сердится. Прямо очень сердится.
– Ой, да перестань, Дженни. Никто не сердится. – Это подоспел отец Анны, лысоватый, круглый, дружелюбный. Улыбка у него такая же, как у Анны. Подходит ко мне, на плече у него рюкзак Анны, джинсовый в горошек. – Плюшечка, она просто подначивает тебя, чтобы ты проиграла пари насчет хорошего поведения: тогда ты потеряешь право выбирать, какое кино мы смотрим на этой неделе.
Мистер Джеймс поворачивается ко мне, и, как и Анне, ему приходится смотреть на меня снизу вверх.
– Анна заявила, что они недели не могут прожить без ссор, а ей никто не поверил. И теперь у нас на кону – какое кино смотреть всем вместе.
– Это не на кону, Мартин, – включается в разговор миссис Джеймс, подходя к нам сзади. – Не драматизируй.
– Нет, это драма, – ворчит Дженни. – Никто не хочет смотреть «Эльфа», когда фильм только-только вышел.
Анна делает такой жест, будто застегивает губы на молнию.
– Я с тобой не спорю, – говорит она. – И выбирать, что смотреть на этой неделе, буду я, я!
Пока они шутливо препираются, перебивая друг друга, я стою в каком-то оцепенении и не успеваю уследить за всеми репликами: слишком быстро говорят, да еще и все разом.
Видеть семью Анны издалека на репетициях или на матчах – совсем не то, что вблизи, когда перед тобой ее знакомые черты, но распределенные по еще трем разным лицам. Улыбка у Анны отцовская. Носы похожие с сестрой, но у родителей – совсем другие.
Глаза у миссис Джеймс карие, и можно подумать, будто их в точности скопировали на лицо старшей дочери, но только вот у матери они не лучатся и не искрятся при взгляде на меня. Ростом миссис Джеймс еще меньше Анны, но, когда ее мама избавляется от меня с типично энфилдской фальшивой улыбкой, я чувствую себя перед этой невысокой женщиной просто карликом.
– Пора домой, Анна, – напоминает миссис Джеймс. – Время позднее.
– Я сейчас. Мне только надо сказать Уэсту…