Крысы и правящее море полностью

На четвертый день Роуз убавил паруса, так как они приближались к восточным Уллупридам, где карты противоречили друг другу и не было никакой уверенности, что из тумана внезапно не появится скала или бесплодный островок. Вахтенные до боли в глазах смотрели вперед в поисках подветренного берега, вслушивались в шум прибоя. Но безликий мир не давал никаких подсказок. Люди на нижних мачтах были так же слепы, как и те, кто находился на палубе, в то время как те, кто находился в вороньих гнездах, стояли прямо над туманом, глядя на хлопковый лунный ландшафт без видимого конца.

Люки запечатали из-за проникающей сырости — врага более скрытного, чем дождь, но точно так же способного испортить пшеницу в трюме. Та ночь была холодной, и люди просыпались с кашлем. Большую часть пятого дня они шли тем же медленным, нервным курсом. Мистер Элкстем плыл по нактоузу и памяти.

Когда наступила ночь, капитан Роуз спросил Фиффенгурта, может ли тот чувствовать запах ветра. Пораженный тем, что его мнение спросили после нескольких месяцев пренебрежения, Фиффенгурт глубоко вздохнул и задержал дыхание, размышляя.

— Дым, сэр, — наконец сказал он. — В этом нет никаких сомнений. Но, как мне кажется, не от наземного пожара.

Роуз кивнул:

— И не с горящего корабля. Это ворвань и масло, вытапливаемые на углях. Неподалеку есть китобой.

Рассвет доказал правоту капитана. Туман поднялся с внезапностью тряпки, сорванной со стола; и там, слева на траверзе, плыло двухмачтовое судно, изрыгавшее из своей топки темный дым.

Таша вышла на палубу с первыми лучами солнца: дни тумана заставили ее изголодаться по солнцу. Она облокотилась на бизань-мачту, изучая китобоя в отцовскую подзорную трубу.

— «Жизнерадостный», — прочитала она вслух.

— Из Баллитвина, м'леди, — предложил матрос, идущий к вантам. — Видите вымпел с маленькой золотой арфой под стягом Его Превосходительства? Это флаг Опалта.

— Как далеко он находится, по-твоему?

Матрос, уже поднимавшийся, обернулся, чтобы еще раз взглянуть:

— Не более четырех лиг от нас, м'леди.

Недостаточно далеко. Таша знала, что, если она смогла прочесть табличку с именем китобоя, люди на его борту могли прочитать их имя. Роуз приказал замазать черной краской трехфутовые золотые буквы, на которых было написано «ЧАТРАНД», но это не помешает морякам «Жизнерадостного» узнать самый большой корабль в известном мире.

Наконец-то удача, подумала она. Ибо это было именно то, чего боялись заговорщики. Китобойный промысел был жестоким делом — Пазел рассказывал ей ужасные истории о своих днях на «Андзю», — но в тот момент она с нежностью смотрела на извергающее дым судно. Я надеюсь, вы поплывете прямо в Опалт и расскажете всему миру, что мы солгали.

Роуз вышел из своей каюты в сопровождении своего стюарда и мистера Альяша. С мрачными лицами они направились к левому поручню. Подзорная труба капитана поднялась и открылась. Роуз быстро отдал приказ своему стюарду, который умчался прочь.

— Таша.

Она повернулась. Пазел подошел к ней сзади, один. Таша слегка сверкнула глазами. В последнее время он вел себя не как обычно: то смотрел на нее со странным напряжением, словно размышляя над какой-то серьезной дилеммой, то был откровенно груб. Это началось еще до Ребра Дхолы, но стало намного хуже после их возвращения с острова. Что случилось с ним там, в темноте?

Он сказал лишь, что случайно оказался недалеко от Аруниса, увидел шанс украсть Полилекс и воспользовался им. «Арунис так и не узнал, что я там был. Мне повезло, вот и все». Таша прекрасно знала, что это не все. Сивилла показала каждому из них что-то тревожащее. Что, если видение Пазела было самым худшим? И все же, что может быть намного хуже, чем наблюдать, как твоя мать разбивается насмерть? Кроме того, через несколько дней она увидела, как Пазел улыбается, даже немного смеется, с Нипсом. Он даже боролся с мастифами. Только когда сама Таша приблизилась, он заворчал и огрызнулся.

Таша была зла, но приняла твердое решение терпеть это с достоинством еще некоторое время. Она рассказала Пазелу раньше всех о послании Рамачни на кожице лука, надеясь, что он увидит в этом жесте то, чем тот был: знак ее доверия. Пазел внимательно слушал, ловя каждое слово и довольно трогательно заглядывая ей в глаза. Когда она закончила, он встряхнулся, и его взгляд посуровел.

— Ты все еще не читаешь Полилекс? Что с тобой такое?

— Я не знаю, — ответила она достаточно смиренно. — Что-то в этой книге заставляет меня покрываться мурашками. Пазел, если бы мы с тобой сели вместе...

— Он не просил меня читать книгу.

— Да, не просил, но мне кажется, что он не будет возражать, если ты мне поможешь.

— Значит, теперь ты сомневаешься в Рамачни, так?

Последнее замечание задело. Вот уже два дня они почти не разговаривали. Это хуже всего, подумала она: его резкость всегда проявлялась, когда она пыталась быть с ним открытой. И все же почему-то он не мог оставить ее одну.