Герцил высвободил руку, которую обрабатывал Чедфеллоу, и нежно коснулся ее щеки. Пазел был поражен этим жестом и любовью, так внезапно появившейся на лице воина. Очевидно, Таша тоже была поражена; она смотрела на своего старого наставника так, словно боялась заговорить.
— Боюсь, что-то ужасное, — сказал Герцил. — Игнус, держитесь поближе к ним. Пазел, ты должен разрешить ему помочь вам. Независимо от того, что произошло между нами раньше, мы должны держаться вместе или мы все умрем.
— Умрем? — рявкнул Хаддисмал, отталкивая Ташу в сторону. — Что все это значит, предатель? Что ты им говоришь?
Герцил выпрямился, глядя в выпученные глаза тураха.
— Только одно, — тихо сказал он. — Корабль в опасности, неминуемой и ужасной. Я не знаю, с какой стороны она исходит, но если ты не узнаешь об этом в ближайшее время, Хаддисмал, боюсь, будет слишком поздно.
Болуту не было ни в его каюте, ни на верхней палубе, ни за завтраком. Четверо молодых людей разбрелись по кораблю, повсюду разыскивая его, но, похоже, никто не видел Болуту с раннего вечера предыдущего дня, задолго до их заседания совета. Они попробовали лазарет, кают-компанию, гостиную. От него не осталось и следа.
Но следов «чего-то нерегулярного» мистера Фегина было предостаточно. Когда Марила просунула голову в салон первого класса (роскошь которого значительно уменьшилась со времен Симджи, как и число тех, кто ей пользовался), она обнаружила, что Тайн и Ускинс сидят на корточках в углу, грызут черствое печенье с желе и осматривают рваную дыру в углу стены. На камбузе Таша встала там, где раньше была маленькая зеленая дверь с облупившейся краской, и увидела только стену, где с крючков свисали ложки и половники для супа. Выйдя на бак, мистер Фиффенгурт услышал, как кузнец жалуется, что его помощник, Большой Скип, тоже пропал.
Открытие Нипса было самым уродливым. Он отправился в отсек с живыми животными в поисках Болуту и наткнулся на бойню. Что-то вломилось в клетку, где Лацло держал своих призовых сапфировых голубей; там не осталось ничего, кроме синих перьев и большого количества крови. Нападению подверглись и другие животные. Пара золотых лисиц из Ибитрада съежилась в глубине своей клетки. Свинья из Красной Реки обезумела, фыркая и вертясь в своем деревянном ящике, который она наполовину разнесла на куски.
В полдень Таша и Пазел отправились к Чедфеллоу и умоляли его сделать для Фелтрупа все, что в его силах. Доктор отвернулся от своего стола и серьезно посмотрел на них поверх очков для чтения.
— Я считаю себя обязанным помочь разбуженному животному, как помог бы человеку, — сказал он. — Но вы никогда не должны забывать, что разбуженное животное — не человек. Фелтруп — крошечное существо с изменчивым сердцем. Возможно, я смогу только положить конец его страданиям.
— Он — крошечное существо с огромным сердцем, — сказал Пазел, — и как вы вообще можете так говорить, если не знаете, что́ с ним не так?
— Я говорю так именно потому, что не знаю, — ответил Чедфеллоу.
Единственный турах, оставшийся снаружи гауптвахты, не позволил молодым людям войти во второй раз и впустил Чедфеллоу только под своим присмотром. Пазел и Таша стояли за дверью, прислушиваясь, но они могли слышать только стенания Магритта о его видениях и блохах.
Вздохнув, Таша прислонилась спиной к стене. Только тогда Пазел заметил, как покраснели ее глаза. Он не мог сказать, было ли это результатом усталости или слез.
Поддавшись внезапному порыву, он сказал:
— На совете ты вела себя великолепно.
Она настороженно посмотрела на него, как будто он мог насмехаться над ней.
— Я жутко напортачила, — сказала она. — Из-за меня нас чуть не убили.
— Не твоя вина.
Таша покраснела:
— Я была так уверена, что он придет, когда я позвала его. Рамачни, я имею в виду. Но я была чертовски неправа.
На гауптвахте охранник препирался с Чедфеллоу.
— Таша, у тебя с Рамачни есть какая-то... связь, — сказал Пазел. — И Болуту говорит, что он — последователь Рамачни. Ты почувствовала его, а не его мастера. Кто угодно мог совершить такую ошибку.
Ее глаза были неподвижны; она не верила, что он говорил серьезно.
— Ты знаешь, — сказала она, — я тебя не виню.
— За что?
— Что ты ко мне охладел. На твоем месте я бы сделала то же самое.
— Неужели? — Эта мысль заставила его почувствовать себя немного лучше.
— Я напилась перед свадебной церемонией, — сказала она. — Я оказалась в ловушке в большой каюте, пока тебя тащили на Брамиан. Я боюсь читать Полилекс, боюсь узнать слишком много. А потом, прошлой ночью, часы... Нет, я тебя ни капельки не виню.
— Что ты боишься узнать?
— Что я не… такая, какой должна быть. Не такая, какой Рамачни рассчитывал увидеть меня с самого начала. — Ее голос нервно участился. — Что бы кто ни говорил, чтобы я чувствовала себя лучше, я буду причиной нашей неудачи, причиной того, что Арунис получит Камень, научится им пользоваться и разрушит мир. И все только потому, что я сломлена внутри. То есть
