Крысы и правящее море полностью

В любом случае уже слишком поздно: люди вполне осознают, что она из плоти и крови. Они были только рады узнать, что бывшая Договор-Невеста пряталась от них за магической стеной, которая отделяет нас от ее каюты. Единственными мрачными лицами были лица самих молодых людей. Они видели, как хорошо прошло наше «крушение», и знали, что, несмотря на все их уловки, План продвигается вперед, неудержимый, с войной и разорением (и богатством, для некоторых) — его единственным завершением.

Тем временем Фиффенгурт ведет себя все хуже и хуже. У него часто красные глаза, как будто от слез, и он рассказывает о «жене» в Этерхорде, которая скоро прочтет о наших смертях в море. У него может быть возлюбленная — или две, — но я точно знаю, что у него нет жены. Способность человека к самообману — это чудо, не так ли?

Этим утром мы оказались в стае казенсийских китов. Я думал, что эти огромные зубастые твари почти вымерли, потому что жители Урнсфича ничего так не любят, как вкус «сладкого кита» — так они их называют. В другом плавании мне следовало бы спустить на воду одну-две лодки и пуститься в погоню. Но казенсийцы — свирепые бойцы, хотя и маленькие для китов, и только себе я могу доверить сражение с ними. И, самое главное, у нас мало времени. Чем дольше мы медлим, тем больше становится Вихрь, а вместе с ним и опасность плавания.

Мы снова заметили корабль на севере: я думаю, тот же самый, но немного ближе, чем раньше. Опасности быть узнанным по-прежнему нет, но я должен закончить это письмо и скорректировать наш курс.

Прилагается браслет с бриллиантом. Мистер Драффл, флибустьер, дал его мне в обмен на место мичмана. Как Драффлу, бывшему рабу чародея, досталась такая бесценная вещь, я не могу догадаться. Но, может быть, она вызовет улыбку в глазах мамы.

Как всегда, я остаюсь вашим послушным сыном,

Нилус Р. Роуз

Постскриптум: Если вы на самом деле мертвы, не могли бы вы заявить об этом в вашем следующем сообщении?

Глава 14. СРЕДИ СТАТУЙ

Беспросветная тьма. В клетке царила беспросветная тьма, и его разум уже сдавался. Не клетка; почему он назвал это клеткой? Клетка — это для животных. А здесь подземелье, созданное для обычных людей. Пекари, владельцы магазинов, фермеры на плодородных склонах над Симджаллой. Плотник. Школьник или школьница с книгами, все еще зажатыми подмышкой. Его рука? Какое это имеет значение, когда руки, книги и сердце заключены в глину?

Он осторожно, с пятки на носок, прошел от плотника к танцору, раскинув руки в темноте. Он находился далеко от двери, от которой слабо пахло едой и которая, следовательно, была опасным местом. Положил руку на шершавый глиняный локоть. Они в большей безопасности, чем я. Сначала звери нападут на меня, во вторую очередь — на любого другого живого. Все эти тела в каменных оболочках — последние.

Он поступал так, как и предполагал Отт. Он прикасался к ним, изучал их черты, удивлялся вниманию к деталям. Носы, брови, губы. Однако он не даст им имен: это — игра для сумасшедших, а адмирал Эберзам Исик еще не был сумасшедшим.

Сам Отт больше не приходил. Мастер-шпион дважды стоял за дверью, отдавая приглушенные, отрывистые команды кому-то, кто называл его «Мастером». Надеялся ли он, что Исик будет кричать, молить об избавлении или смерть-дыме, рыдать? Адмирал не доставит ему такого удовольствия. Когда ты теряешь свой меч, у тебя остаются руки. Когда тебе связываю руки, остаются зубы. Когда тебе заткнут рот кляпом и свяжут руки, ты все еще можешь бороться с ними взглядом. Исик цеплялся за эту литанию, старую поговорку Военного Колледжа, услышанную сорок лет назад, и пытался удержать свой разум от насмешек над ней.

Жажда смерть-дыма. Он часто прижимался спиной к двери, мокрый от пота на мертвенном холоде, с бешено колотившимся сердцем и разумом, захваченным мыслями, омерзительными и навязчивыми. Глаза статуй. Последние мысли, которые запеклись в их мозгах.

Сирарис уберегала его от этих мук, смешивая экстракт лозы смерть-дыма с другими ядами, которые она давала ему в сладких чаях и бренди. Ровно настолько, чтобы облегчить ему жизнь, и он считал себя больным, но не отравленным, постепенно забывая, что значит быть здоровым.

Деталь, нелепая деталь. Ближе всех к двери стояла женщина (не помню, как я узнал, что это женщина), схватившись левой рукой за горло и потянувшись к нему правой. Подавилась осколком кости, кусочком хряща или черствого хлеба. Она была его роста. Он не даст ей имя. Казалось, она знала о двери. Как будто мечтая, что какой-нибудь светлый ангел все же появится там, растопит ее муки пробуждающим прикосновением, поведет за руку в рай.