Его тарелку пододвигали к этой женщине во время каждого приема пищи, нагло толкая, из-за чего часть содержимого оставалась на полу. Исику приходилось бросаться на тарелку, пиная крыс, которые тоже кидались к ней в то мгновение, когда она появилась, а потом быстро уходить, спотыкаясь, со своим призом за задохнувшуюся женщину. Металлическая тарелка с тремя отделениями; он вылизывал ее дочиста после каждой убогой трапезы, приговаривая «четырнадцать», «пятнадцать»; таким образом он пытался сосчитать дни, которые провел в личном аду королевы Миркитжи. Но что, если они приходят нерегулярно? Что, если они кормят его дважды в один день, пропуская следующий? Он мог судить только по циклам своего тела, и они становились неустойчивыми. Он дышал на свою руку и ее не видел. Он клал подбородок на каменное плечо и не имел ни малейшего представления о лице.
На обратной стороне тарелки было выгравировано чье-то имя. Исик поймал себя на том, что снова и снова облизывает подпись, потому что язык более чувствителен, чем кончики пальцев, хотя и недостаточно чувствителен, чтобы нащупать крошечные буквы. Словно более ранний заключенный, пользовавшийся этой тарелкой, каким-то образом выгравировал на ней свое имя, заявив:
Скорее всего, это название производителя.
Эти приказы он отдавал сам себе. Тот, кто командовал флотами, одним словом уничтожал нации, формировал жизни тысяч своим решительным решением, теперь вынужден молить о повиновении армию из одного человека.
Ему это удавалось, на какое-то время. Краем тарелки он смог процарапать тонкую канавку в полу, едва заметную царапину, от дверного проема к задохнувшейся женщине, от женщины к центральной колонне помещения, от колонны к яме. Когда Исик почувствовал себя заблудившимся, когда подавленное чувство поднялось в его груди и угрожало уничтожением, он опустился на четвереньки, отыскал канавку и последовал по ней, как муравей, от одной отметки к другой, пока не вернулся к двери. И, прижавшись лбом к щели между дверью и косяком, он действительно смог различить свет, самый бледный полумрак, почти немыслимый, микроскопический изъян в этой совершенной тьме, в этом черном желудке, в котором он переваривался.
Безумие. Он начал глубоко дышать, снова и снова выталкивая воздух из легких, как будто выкачивал воду из трюма. Что, если свет воображаемый
Оставив тарелку у двери, он отправился в путешествие по аду, ощупью пробираясь вдоль стены налево. Это было медленное и страшное дело. Он не прошел и сорока осторожных шагов, когда едва не умер. Яма, зияющая под его вытянутой ногой. Он покачнулся, затем позволил себе упасть вбок и приземлился на край ямы, с трудом успев повернуться на пол. Он долго лежал там, окаменев. Из ямы вырывался холодный воздух, как долгий и восторженный выдох какого-то демона. Наконец он поднялся на четвереньки и на ощупь двинулся дальше.
Яма имела форму языка. В том месте, где она изгибалась дальше всего от стены, его пальцы нащупали шишковатый выступ. Ступенька. Он вытянул руку и обнаружил внизу другую. Можно было спуститься вниз, еще глубже в ад. Он лежал на боку и тянулся дальше. А потом закричал от боли и ярости.
Укус крысы был глубоким; ее челюсти впились в его плоть со свирепостью изголодавшегося существа. «Будь ты проклята! Будь ты проклята!» Исик откатился от ямы с существом, все еще вцепившимся в его руку, взмахнул им, корчащимся и визжащим, над головой и ударил им по каменному полу рядом с собой. Опять. И еще раз. Только на четвертом ударе грызун отпустил его палец, рассеченный зубами до кости. Но даже и тогда крыса отказалась умирать, прыгнула ему на живот, а оттуда обратно в яму, забрызгав Исика его собственной кровью.
В течение двух дней он мочился на рану: полевой трюк доктора Чедфеллоу, позволяющий избежать заражения. Чудесным образом это сработало; порез был болезненным, но чистым. Гангрена в этой гноящейся дыре была бы верной смертью.
В тот вечер, когда он хватал еду, пальцы наткнулись на хлопьевидное вещество. Пепел? Нет. Трава, посыпанная на его полусырую картошку? Он коснулся его языком. И в панике уронил тарелку. Присел на корточки и наскреб столько еды, сколько смог. И снова швырнул ее вниз, воя от ярости и голода. Они были зверями, его тюремщиками. Они посыпали еду смерть-дымом.
