– Не пожалела вон императрица, псов своих цепных. Отдала полюбовнику, – шелестело по кабакам и казармам, – Видать крепко на душу запал.
– Так он дитя от него Елизаветой рожденное с собой увозит, потому и отдала ему охрану свою. Не ему, дитятке своему, – осторожно шептали другие.
Народ все знает, и все не так. Однако дитя малое, рожденное Елизаветой Петровной, но не от франтоватого француза, который на самом деле был Малкой, а от своего тайно венчанного супруга Алексея Разума, действительно уезжало на запад. Но не в окружении Угрюмов, а в окружении кормилиц и нянек, спрятанных в глубине поезда фаворита императрицы. На руках одной из них, по прозвищу Дараган, лежал завернутый в розовые кружевные пеленки младенец, укутанный в соболью накидку. Это и была дочь венценосной правительницы по праву носящая имя Августа. Мать отправляла ее с отцом в замки Карантании, подальше от злых языков и завистливых глаз.
Ровно через два дня обе кавалькады встретились. Да и как им не встретится на дороге ведущей в одну сторону. Разум, уже качающийся в седле донского жеребца, с вершины холма увидел догонявших их всадников, впереди которых на вороном иноходце мчался французский граф. Жестом остановив охрану, он сам поскакал навстречу ему.
– Здрава будь Сиятельная, – поклонился он в седле.
– Здоровеньки булы, Олекса, – со смехом ответила Малка, – Пора нам определяться, куда путь держать.
– А что мы разве не в Италийские земли правим? – удивленно вскинул ресницы казак.
– Потом. Потом может и в Италийские. А ноне нам надо с тобой невесту Петру, племяшу твоей Елизаветы отыскать. И сдается мне, что она уж точно не в Италийских землях. Так что ты всю свою команду скоморошью отправь в Тироль на карнавал. Мамок, нянек под охраной гусар в Штирию в замки, чтоб там Августу приветили. Казаков чуток с собой возьми и гони к нам. Мы тебя у порогов Днепровских подождем. Надо нам одну закавыку разогнуть. А для дела такого придется через Карпаты рвануть в горные замки. Чую я разгадка тайны той там за перевалами прячется. Что-то подсказывает мне, что и имя я этой разгадки знаю, хотя не ведаю, как ее сейчас звать величать.
– А как? – заинтересованно спросил Олекса, все остальное восприняв, как должное.
– А звать ее – Брунгильда!
– Как?
– Брунгильда! Да отколь тебе знать. Почитай ее уже два века никто не знает. Упрямицу эту. Но, чую, ведовским своим чутьем чую, не без ее участия я впотьмах столько лет блуждала. Не без ее доброй воли, чуть совсем в Беловодье не вылетела. Надо будет глянуть в ее очи зеленые. Оттрепать за косы рыжие. Скачи Олекса разгоняй свой табор по кустам, а мы помчались. Нам еще на Хортицу к запорожцам заскочить надобно. До встречи. Поторапливайся. У нас кони не чета вашим. Ордынских кровей. – Повернулась в седле. С оборота добавила, – Ты малышке прозвище дай, какое попроще. Княжной Таракановой, что ль назови. И так, имя у нее громкое – Августа. Громкое имя оно к себе недруга манит. Понял что ли?
– Понял!
– Тогда, мы погнали.
Удаляясь от расфуфыренного поезда императорских послов, Малка давно привыкшая к размеренному бегу иноходца, погрузилась в воспоминания.
Перед ее взором предстала та поляна в Нави, где давно, еще два века назад, собрались все жрицы Артемиды. Она опять увидела это как вчера.
Поле тогда заполнилось белыми и зелеными хитонами, всех кто пришел по ее зову. Сестры пришли по старым правилам в одеяниях прислужниц Артемиды. Малка помнила, что большую часть поля заняли берегини, дисы, как называли их полабы, матери рода, охранительницы. Они были терпеливы и добры к своим родам, как матери к детям, и дети любили их, как любые дети любят своих матерей. Они не слушались их, делали по-своему, но тут же бежали к ним и тыкались в их теплые колени, когда их кто-то бил или несправедливо наказывал. Руки берегинь пахли материнским молоком, и они все прощали своим неразумным чадам.
Чуть в стороне на изумрудной траве поля, еще более изумрудным пятном, выделялись одежды ведуний, лесных Жриц Артемиды, весталок, ящериц, знающих будущее и прячущих свои знания внутри себя.
Еще дальше, сторонясь их, да пожалуй, и всех. То ли они сами сторонились других сестер, то ли сестры их. Стояли норны в своих белоснежных хитонах с ярко красными поясами, перетянувшими их точеные талии. Пояс этот подчеркивал родство норн с Ариниями Богинями мщения, и это-то родство и было причиной того, что их немного сторонились. Да впрочем и сами норны, прядущие нити судьбы всем, в том числе и нежити, и сестрам, не вызывали у всех большой любви, но они мало обращали на это внимание. Они делали свою работу спокойно и хладнокровно. Не они выбирают время оборвать нить, а с Богами не спорят.
