– Этот столп Управления гидротехнических сооружений мог давать злоумышленникам информацию, которую они больше нигде не могли достать. Причем не давать, а продавать. Конечно, вполне может быть, что эти деньги ван Рис клал на отдельный счет под чужим именем. Но преступники, особенно непрофессионалы, часто забывают о таких очевидных вещах.
– Мы не можем этого сделать. Это незаконно. По закону счета можно проверить только у тех, кому предъявлено обвинение, или у осужденных.
– Преступники похитили Жюли и Аннемари.
– Это так, но какое отношение это имеет к Рису?
– Сейчас нам кажется, что никакого. Однако совсем недавно Жюли заметила: «Как странно, что группа, взрывающая дамбы, группа, собирающаяся произвести взрыв во дворце, и братья Аннеси – все объявились в одно время». Возможно, это совпадение. А может быть, и нет. Вероятно, подобные мысли у меня возникают оттого, что я ненавижу весь преступный мир. Это всего лишь предположение. Забудьте о нем.
Зазвонил телефон. Ван Эффен взял трубку, молча послушал, поблагодарил и повесил трубку.
– Через десять минут по радио ожидается последнее сообщение FFF.
– Это было неизбежно. Вернемся к твоему предположению, Питер. Обычно я стараюсь просто забывать о них. Но твои предложения имеют странную особенность – они всегда к чему-то ведут. – Полковник безрадостно улыбнулся. – Возможно, у тебя, как и у Жюли, есть дар предвидения. Хорошо, мы пошлем двух наших людей следить за ван Рисом и попробуем очень осторожно проверить его текущие счета. За это мне, вероятно, придется оправдываться перед парламентом. Я, конечно, потащу тебя с собой. – Де Грааф потянулся к телефону. – Давай-ка я организую это дело.
После того как полковник в своей обычной властной манере договорился обо всем и повесил трубку, ван Эффен сказал:
– Спасибо. Скажите, ваши друзья с факультета лингвистики получили все кассеты? Включая ту, что я записал в «Охотничьем роге»?
Де Грааф кивнул.
– Когда, по-вашему, они смогут нам что-либо сказать?
– Когда будут готовы, конечно. Академическая среда нетороплива.
– Вы не могли бы поторопить их? Сказать, что дело срочное, государственной важности?
– Я могу только попытаться. – Де Грааф набрал номер, назвал кого-то Гектором, потом, повернувшись к ван Эффену, спросил: – В шесть часов?
– Если можно, в пять тридцать.
Полковник поговорил и повесил трубку.
– У тебя, кажется, очень плотное расписание?
– В шесть тридцать в «Трианон» придет человек, который должен передать мне характеристики радиоустройства, с помощью которого можно взорвать бомбу в подвале дворца.
– Впервые слышу об этом. Становится трудно уследить за твоей бурной деятельностью. Но не странно ли, что офицер полиции стремится быть столь пунктуальным с преступниками?
– Ничего странного. Кстати, не знаете ли вы лично какого-нибудь пластического хирурга?
– Зачем тебе, черт возьми, пластический хирург? Хотя, конечно, у тебя всегда на все есть свои причины. Но такой хирург? Ты что же, думаешь, что я знаю в этом городе всех и каждого?
– По моим сведениям, это так. Вы знаете почти всех.
– Я мог бы поговорить с хирургом, что работает в полиции.
– Но де Вит не занимается пластической хирургией.
– А, вспомнил! Мой старый друг Хью. Выдающийся специалист. Профессор Хью Джонсон.
– Он не голландец? Во всяком случае, имя у него не голландское.
– Он англичанин. Учился в «Ист Гринстид». Мне говорили, что это лучшая клиника по пластической хирургии во всей Европе, если не в мире. Этот человек – гений, хотя и не может сравниться умом с голландцами. По крайней мере, с одной голландской дамой, уроженкой Амстердама. Он как-то приезжал сюда для обмена опытом. Через шесть месяцев они поженились. Не успел Хью оглянуться, как переехал сюда жить. До сих пор не понимает, как это с ним случилось. Это именно тот человек, который нам нужен. – Де Грааф деликатно откашлялся. – Если бы ты хотя бы намекнул мне, чего ты от него хочешь…
– Пожалуйста. Я встречаюсь с Аньелли под видом человека со шрамом на лице и с изувеченной рукой. Кстати, напомните мне, чтобы я описал вам, как я буду выглядеть, когда мы отправимся к вашим лингвистам, иначе вы меня не узнаете. Так вот, я хочу, чтобы мои шрамы выглядели еще более реалистически и, что более важно, чтобы их было трудно удалить, чтобы их нельзя было смыть или соскрести.
– А, понимаю. То есть не понимаю. – Де Грааф ненадолго задумался. – Не нравится мне это все. Ты, конечно, имеешь в виду Аньелли и его друзей и их возможные подозрения. Мне казалось, что благодаря удачной легенде твое положение преступника в розыске довольно прочно.
– Я все больше в это верю, но не хочу рисковать достигнутым. Эти люди крайне подозрительны и сегодня вечером могут найти повод проверить, настоящие ли у меня шрамы.
Де Грааф вздохнул.
– Мы живем в очень сложном мире. Не хочу тебя обидеть, Питер, но в преступной среде ты чувствуешь себя как дома. Посмотрим, что я смогу сделать. Этот чертов телефон опять звонит.
Ван Эффен взял трубку, послушал и сказал:
