– Вот это по-моему. Как вы думаете, вы смогли бы организовать нашу встречу?
– Кто знает? Я могу его спросить. Только, конечно, встречаться нужно не здесь.
– Почему?
– Потому что я бы ему этого не посоветовал, а он знает, что я ничего не делаю без причины. Где я могу с вами связаться?
– Я сам с вами свяжусь. В «Трианоне».
– Я не стану говорить о том, как я тронут таким проявлением вашего доверия. Итак, завтра утром.
– Сегодня. В десять часов.
– Вы очень спешите. Думаю, нет смысла спрашивать о причине. Видимо, у вас есть для этого основания. Кроме того, как я уже говорил, у меня назначена встреча на девять тридцать вечера.
– В десять часов. – Аньелли встал. – Было бы хорошо, если бы вы связались с вашим другом немедленно. Я предоставлю в ваше распоряжение машину.
– Послушайте, господин Аньелли, не будьте так наивны.
– Ты стоишь на исфаханском ковре, – заметил полковник де Граф. – Он очень, очень дорогой.
– Нужно же мне куда-то капать, – резонно возразил ван Эффен. Он стоял перед камином в роскошно меблированной библиотеке полковника, и от его насквозь промокшей одежды поднимался пар. – У меня ведь нет лимузина с персональным водителем, чтобы возить меня от двери до двери. Мне приходится иметь дело с такси, которые разъезжаются по домам при первых каплях дождя, и с людьми, которые жаждут узнать, куда я направляюсь. Мне показалось неразумным предоставить им возможность выяснить, что я направляюсь в дом шефа полиции.
– Твой друг Аньелли тебе не доверяет?
– Трудно сказать. Конечно, это Аньелли приказал следить за мной. Никто другой не мог этого сделать. Но я не думаю, что он меня в чем-то подозревает. Просто Ромеро Аньелли никому не доверяет. Сложный характер. Его мудрено понять. Но вам он, вероятно, понравился бы. Аньелли выглядит дружелюбным, приветливым. Невозможно представить, что этот человек может быть замешан в шантаже и пытках. И даже когда вы знаете это наверняка, вам все равно трудно в это поверить. Но хватит о нем. Полагаю, вы провели приятный вечер, господин полковник: вам не пришлось иметь дело с преступными элементами и не надо было в любой момент ожидать пули в спину.
Де Грааф махнул рукой. Его жест можно было трактовать как: «Это все пустяки, не имеющие отношения к делу».
– Встреча была интересной, но только в ограниченной степени. Боюсь, что сегодня Бернард был не очень-то сообразителен и не склонен к сотрудничеству. – Бернардом полковник называл Бернарда Дессенса, министра юстиции.
– Он напоминал взволнованную старушку, которая боится принять на себя ответственность, не желает связывать себя никакими обязательствами и только и ищет, на кого бы эту ответственность свалить? – спросил лейтенант.
– Именно так. Я бы сам не мог… Я уже говорил тебе, Питер, что нельзя так отзываться о министре нашего правительства. Другую сторону представляли два человека – Риордан и Самуэльсон. Человек, называющий себя Риорданом, приложил усилия, чтобы изменить свою внешность. Другой не пытался ничего скрыть. Это значит, что он очень уверен в своих силах. У Риордана длинные черные волосы до плеч – я думал, что подобный стиль давным-давно вышел из моды, – он очень загорелый, носит кепочку, как у владельца баржи, и черные очки.
– Детали маскировки должны быть броскими. – Ван Эффен немного подумал. – Он случайно не был очень высоким и неестественно худым?
Де Грааф кивнул:
– Я так и знал, что ты сразу догадаешься. Это тот самый парень, что распоряжался захватом катера у… Как его зовут?
– Рыботорговца из Схипхола? Деккер.
– Да, Деккер. Должно быть, это тот самый человек, которого он нам описал. И я склонен согласиться с твоим смелым предположением, что этот парень, Риордан, или как там его зовут, альбинос. Темные очки, темный тональный крем под загар, чтобы скрыть алебастровую бледность кожи. Черный парик, чтобы скрыть белые волосы. У второго, у Самуэльсона, волосы седые, густые и вьющиеся. Седые брови и седая козлиная бородка. Он не альбинос, хотя и голубоглазый. Обычно такие седые волосы бывают у пожилых людей, однако у него на лице почти нет морщин. Но этот тип довольно полный, что может объяснить отсутствие морщин. Самуэльсон выглядит как нечто среднее между идеализированным представлением об американском сенаторе и каким-нибудь надутым плутократом – например, нефтяным миллиардером.
– Кто знает, может, он загримирован еще лучше Риордана.
