На рукавах убитого я заметил четыре золотые полосы, судя по всему, он капитан. Но что делает капитан в радиорубке? Люди такого ранга вообще редко туда заходят и уж точно никогда не садятся за стол. Человек сидел, откинувшись на стуле, склонив голову набок, при этом затылок касался куртки, висевшей на крючке переборки, а висок упирался в навесной шкафчик. В этом положении его удерживало трупное окоченение, что было странно, ведь еще до его наступления мужчина должен был упасть на пол или, по крайней мере, завалиться на стол.
Видимых признаков насилия я не заметил, но, если строить дальнейшие предположения и считать, что умер он по естественным причинам, собираясь защищаться с помощью «Миротворца», стоило внимательнее его осмотреть. Попытка посадить капитана прямо потерпела неудачу. Мне не удалось сдвинуть его с места. Я попробовал еще раз, услышал треск рвущейся ткани, и неожиданно труп принял вертикальное положение, затем повалился на стол, правая рука оказалась направленной вверх, словно револьвер винил небеса в случившемся.
Теперь мне стало понятно, как он умер и усидел на месте, не завалившись вперед. Орудие, которым его убили, торчало из позвоночника, где-то между шестым и седьмым позвонком. И именно его рукоять, угодившая в карман куртки на переборке, удерживала убитого в данном положении.
Моя работа носит такой характер, что я часто вижу людей, умерших по самым разнообразным неестественным причинам, но впервые в жизни я лицезрел человека, убитого стамеской. Обыкновенной полудюймовой стамеской, с той лишь разницей, что у этой деревянная рукоятка была обтянута резиновой ручкой для велосипеда, чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Лезвие вонзилось на глубину не менее четырех дюймов. Даже если считать, что острие стамески заточено, подобный удар мог нанести только очень сильный жестокий человек. Я хотел вынуть орудие убийства, но у меня не получилось. Такая история не редкость с ножами: кость или хрящ, проткнутые острым инструментом, словно смыкаются поверх стали, если попробовать его вытащить. Мне показалось, что одной попытки достаточно. Вероятно, и самому палачу не удалось вытащить стамеску. Вряд ли он хотел лишиться такого удобного орудия убийства. А может, ему кто-нибудь помешал. Или, вероятно, у него целый склад с полудюймовыми стамесками, и он может запросто оставить одну из них небрежно торчащей в чьей-либо спине.
Как бы то ни было, мне эта стамеска была ни к чему. У меня было свое оружие – нож. Я достал его из пластикового чехла, вшитого во внутреннюю подкладку пальто в области шеи. С виду ничего необычного – рукоять длиной четыре дюйма и небольшое трехдюймовое двустороннее лезвие. Но это маленькое лезвие, острое, как ланцет, может разрезать двухдюймовый манильский трос одним легким взмахом. Я взглянул на нож, затем на внутреннюю дверь, находившуюся за столом. Она вела в каюту радиста. Достав небольшой фонарик из нагрудного кармана, я прошел к наружной двери, выключил верхний свет, настольную лампу и стал ждать.
Не знаю, как долго я простоял. Может, две или даже пять минут. Не могу сказать и чего я ждал. Себе я объяснил это тем, что жду, пока глаза не привыкнут к кромешной темноте в рубке, но я знал, что это неправда. Может, я хотел услышать какие-нибудь звуки, малейший шепот, может, я ждал, пока что-нибудь, хоть что-нибудь произойдет, а может, мне было просто страшно пройти через ту внутреннюю дверь. Боялся ли я за себя? Не исключено. Не знаю наверняка. Или, может, я боялся того, что́ обнаружу за дверью каюты.
И хотя я правша, некоторые действия выполняю одинаково хорошо обеими руками. Так, переложив нож в левую руку, я медленно обхватил правой ручку двери.
Потребовалось двадцать секунд, чтобы открыть дверь на двенадцать дюймов – этого расстояния достаточно, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель. Именно на последнем полудюйме чертовы петли скрипнули, но так тихо, что их нельзя было расслышать на расстоянии и двух ярдов. Мои же нервы были столь взвинчены, что выстрел из шестидюймовой корабельной пушки мне в ухо прозвучал бы не так громко, как скрип этих петель. Я встал как истукан. Мертвец за столом явно проигрывал мне в неподвижности. Я слышал ускоренный стук собственного сердца и безумно хотел, чтобы оно успокоилось.
