Скураса словно перемкнуло, улыбающиеся глаза стали мрачными, холодными и смотрели в другом направлении. Длилось это всего секунду, и жена перехватила его взгляд раньше меня. Она резко выпрямилась, и короткие рукава платья на загорелых руках задрались почти до плеч. Шарлотта быстро и плавно расправила рукава, но недостаточно быстро. Примерно в четырех дюймах ниже плеча я заметил на обеих руках сплошное кольцо синевато-красных кровоподтеков. Такие синяки появляются не от ударов или сдавливания пальцами, а от веревок.
Снова улыбающийся Скурас нажал на звонок вызова стюарда. Не сказав ни слова, Шарлотта Скурас встала и поспешно вышла из каюты. Интересно, может, вся эта драматическая сцена мне просто померещилась, но я был чертовски уверен в обратном. Мне, в конце концов, платят за то, чтобы мне ничего не мерещилось.
Она скоро вернулась с фотографией размером примерно шесть на восемь. Отдав ее Скурасу, Шарлотта быстро села в кресло, но на этот раз была очень осторожна с рукавами, хотя и не выказывала озабоченности по этому поводу.
– Моя жена, джентльмены, – сказал Скурас.
Он встал с кресла и протянул нам круглую фотографию. На ней темноволосая женщина с темными глазами. Она улыбается, что подчеркивает ее высокие славянские скулы.
– Моя первая жена Анна. Мы были женаты на протяжении тридцати лет. Брак – не такая уж и плохая штука. Это Анна, джентльмены.
Будь во мне хотя бы грамм добропорядочности, я бы сбил старика с ног и растоптал. Просто невероятно, что мужчина в компании других людей открыто заявляет о том, что у него стоит фотография бывшей жены на тумбочке, еще и унижает нынешнюю жену, приказывая ей принести эту фотографию. Добавьте сюда следы от веревок на руках Шарлотты. Скурас явно заслуживает пулю. Но я не мог ничего сделать, ничем не мог помочь. Старый болван говорил от всего сердца, глаза выражали искренность. А если он и играл, то это самая превосходная игра из мной виденных и слеза, скатившаяся из правого глаза, достойна номинации на «Оскар» любого года, с самого зарождения кинематографа. Если же он не играл, то перед нами сидел грустный одинокий мужчина, уже не молодой, мгновенно забывающий обо всем на свете, стоит ему взглянуть на то единственное, что он когда-либо любил, на то, что ушло безвозвратно. Именно так все и было.
И если бы не другая картина – неподвижная, гордая, униженная Шарлотта Скурас, невидяще смотревшая на огонь, – у меня бы точно появился ком в горле. Оказывается, мне легко сдержать эмоции. У одного из присутствующих не получилось, но вовсе не из сострадания к Скурасу. Маккалум, шотландский юрист, бледный от гнева, поднялся, сказал что-то невнятное о том, что плохо себя чувствует, пожелал всем доброй ночи и ушел. Бородатый банкир последовал за ним. Скурас, казалось, этого не заметил вовсе, он вернулся на прежнее место и смотрел невидяще перед собой, как и Шарлотта. Муж с женой что-то разглядывали в глубине пламени. Фотография лежала лицом вниз на его колене. Он даже не поднял взгляда, когда вошел капитан Блэк и сообщил, что тендер готов доставить нас обратно на «Файркрест».
Тендер доставил нас на борт судна, мы подождали, пока он не окажется на полпути к «Шангри-ла», закрыли дверь кают-компании, отстегнули лежавший на полу ковер и откинули его. Я осторожно поднял лист газеты, под которым лежала бумага с тонким слоем муки. На ней оказалось четыре идеальных отпечатка ног. Мы осмотрели две носовые каюты, машинное отделение и кормовую каюту. Шелковые нити, которые мы тщательно развесили по каютам до своего отбытия на «Шангри-ла», были порваны. Судя по отпечаткам, как минимум два человека прошлись по «Файркресту» вдоль и поперек. У них было больше часа на выполнение своего задания, поэтому мы с Ханслеттом в течение такого же отрезка времени пытались выяснить, чем они здесь занимались. Мы ничего не нашли, никакой причины их пребывания на нашем судне.
– Ну, мы хотя бы знаем, почему они хотели, чтобы мы оставались на «Шангри-ла», – сказал я.
– Чтобы свободно все обследовать? Поэтому тендер и не был готов. Он находился здесь.
– Что еще?
– Здесь что-то иное. Не могу понять, что именно. Но точно есть какая-то причина.
– Расскажешь утром. Когда будешь звонить дяде в полночь, попроси его нарыть информацию по тем людям, кто сегодня был на «Шангри-ла», и о докторе, который лечил первую леди Скурас. Мне хочется многое о ней узнать. – Я сказал Ханслетту, что именно необходимо выяснить. – А сейчас давай сместимся на остров Гарв. Мне придется вставать в три тридцать, а ты сможешь спать, сколько пожелаешь.
Мне стоило выслушать Ханслетта. Повторяю снова: мне стоило его выслушать. Ради него же самого. Но тогда я не знал, что у Ханслетта будет впереди вечность, чтобы выспаться.
