– А больше ничего и не было. Я хотел осмотреться в самом замке – от ангара к замку ведет длинный лестничный пролет, – но увидел человека с винтовкой где-то на трети пути. Он охранник, скорее всего. Пил что-то из бутылки, но тем не менее нес службу. Он меня заметил бы, сделай я хотя бы сто шагов. Поэтому мне пришлось повернуть назад.
– Боже мой! – прошептала она. – Какой ужас, просто невыносимо! И у вас нет радио, чтобы позвать на помощь. Что нам делать? Что вы собираетесь делать, Филип?
– Предстоящей ночью я отправляюсь на «Файркрест» – вот, что я собираюсь делать. В кают-компании я спрятал автомат под диваном, у дяди Артура и Тима Хатчинсона тоже будет по автомату на каждого. Мы пойдем в разведку. У наших друзей остается немного времени, и они захотят убраться завтра, самое позднее. Ворота лодочного ангара хлипкие, и если не будет освещения, значит они все еще заняты добычей под водой. Мы подождем, пока они не закончат работу. Если увидим свет в двух милях, значит они открыли ворота, чтобы загнать водолазный катер и погрузить на него все то, что выловили с четырех других потопленных судов. Конечно, ворота лодочного ангара будут закрыты, пока они будут грузить золото. Поэтому мы войдем через них на «Файркресте». Опять же повторюсь, мне кажется, что ворота не выдержат. И вот сюрприз. Мы застанем их врасплох. Автомат представляет собой смертельное оружие в небольшом замкнутом пространстве.
– Вас убьют, вас всех убьют! – Она прошла к кровати и села на край, глаза расширенные и напуганные. – Прошу вас, Филип! Прошу вас, не надо. Говорю вам, вас убьют! Умоляю, не делайте этого!
Казалось, она была уверена, что меня убьют.
– Мне придется, Шарлотта. Времени не осталось. И другого выхода нет.
– Пожалуйста! – Карие глаза были полны невыплаканных слез; я не мог в это поверить. – Прошу вас, Филип! Ради меня.
– Нет. – (Капля, соленая, как море, упала мне в уголок рта.) – Все, что угодно, но только не это.
Шарлотта медленно поднялась и стояла там, свесив безжизненные руки по бокам, слезы лились по щекам. Она мрачно сказала:
– Это самый сумасшедший план, который я когда-либо слышала, – повернулась и, выключив свет, вышла из комнаты.
Я лежал, уставившись в темноту. В словах Шарлотты был смысл. Я тоже думал, что это самый сумасшедший план, который я когда-либо слышал в своей жизни. Я чертовски радовался тому, что мне не придется им воспользоваться.
– Дай мне поспать, – сказал я, не открывая глаз. – Не трогай меня.
– Ну же! – Еще одна мощная встряска; не рука, а мотолопата. – Вставай!
– Боже праведный! – Я приоткрыл один глаз. – Который час?
– Полдень. Вставай. У нас много дел.
– Полдень?! Попросил же разбудить меня в пять. Ты знаешь…
– Подойди сюда.
Он прошел к окну, я через силу встал с кровати и последовал за ним. Такое ощущение, будто меня прооперировали без анестезии во время сна, которая, в общем-то, и не требовалась в моем состоянии, и в ходе операции извлекли все кости из ног. Я чувствовал себя ужасно. Хатчинсон кивнул в сторону окна:
– Что ты видишь?
Я увидел серый непроницаемый мир и сказал раздраженно:
– А что я должен увидеть в этом проклятом тумане?
– Туман.
– Вижу, – тупо ответил я. – Туман. Ну и что?
– А то, что, согласно прогнозу для судоходства, переданному в два часа ночи, чертов туман должен был расчиститься еще утром. – Хатчинсон, казалось, едва сдерживается. – Но, как видишь, он никуда не делся.
Зато в моей мутной голове туман тотчас рассеялся. Я чертыхнулся и потянулся к одежде, которая промокла меньше всего. Она была сырая, влажная и холодная, но я едва замечал эти мелочи, разве что на уровне подсознания, сознание же было усердно занято другим. В понедельник, когда стемнело, наши друзья потопили «Нантсвилл» в стоячей воде, но у них не было ни одного шанса на тысячу сделать хоть что-нибудь той же ночью или ночью во вторник, так как в укрытой гавани Торбея погода стояла скверная, одному Богу известно, как обстояли дела в Беул-нан-Уаме. Но они могли начать работы прошлой ночью, они
