Капкан сработал! В отблесках костра было заметно, как у входа кто-то дёргается и барахтается в верёвках. Кошмар повторялся. Но в этот раз то был чужой. Ялка вжалась в стену, и тут Карел удивил её в очередной раз: он выхватил откуда-то кинжал и бросился в атаку. Прыжками, мимо постаментов и окаменевших гномских королей. Он только чудом не задел костёр и котелок, набросился на упавшего и замахнулся. Тот сжался, выставил ладони, закричал: «Не убивай! Не убивай!» Хоть голос показался девушке знакомым, Ялка не смогла его узнать. Костёр почти погас, фонарь остался на полу. Карел что-то крикнул человеку в лицо, яростно и громко, тот ответил, тихо и с мольбой. Он даже не пытался встать. Карел ещё немного помахал кинжалом, потом плюнул, опустил оружие, повернулся и сделал девушке знак подойти. Выглядел он растерянным.
– Иди сюда! – позвал он. – Посмотри, кто к нам пожаловал.
Гремя цепями, девушка опасливо приблизилась и в изумлении замерла.
Человек был исцарапан и оборван, неимоверно грязен, весь в крови и копоти, однако узнать его не составило труда.
Это был Михелькин.
– Не понимаю, для чего нам ехать в Лейден.
– А что тут непонятного?
– Да ведь Лейден осаждён!
– Поэтому и едем.
Йост сказал это, надвинул шляпу на глаза и смолк. Карл Барба тоже не нашёлся что ответить. Он запахнулся в плащ, нахохлился сердито, словно старый ворон, и молча стал глядеть на проплывающие мимо придорожные кусты и распускающиеся папоротники.
Третьи сутки музыканты двигались на северо-восток. Зелёный возок, крытый парусиной, следовал за ними. Местность помаленьку изменялась. Переправы и плотины попадались всё реже, бесконечные поля, равнины и каналы с зарослями вереска и дикой ежевики уступили место редким колкам орешника и тополевым насаждениям; тополя уже вовсю цвели, ветер пах травой и листьями. Всё чаще появлялись настоящие заросли – вчера путешественники облюбовали для ночлега маленькую дубраву, а сегодня утром впереди уже маячили зелёные вершины Петегемского леса.
– Это безумие, – снова повторил Карл Барба. – Но хорошо, допустим, мы доедем. Как вы собираетесь проникнуть в город? И зачем? Чтоб передать им деньги? Для чего? Что можно купить на золото в осаждённом городе?
– Вы слишком узко мыслите, господин кукольник, – снисходительно отозвался поэт из-под своей шляпы. – Не так уж важно, где потратить деньги, главное – зачем и как потратить. Лейден осаждают? Хорошо! То есть я хотел сказать, что ничего хорошего, конечно, в этом нет, но раз войска
Карл Барба долго шевелил губами, размышляя, потом опять покачал головой.
– Это безумие, – повторил итальянец.
Йост пожал плечами.
– Als Got met oms in, wie tegen ons zal zijn? – сказал он. – Если Бог с нами, то кто против нас?
– Ваша правда, – поддакнул ему шагавший рядом предводитель шпильманов – обритый наголо высокий барабанщик. – А вы, господин Каспар, или как вас там, напрасно беспокоитесь: случись чего, мы вашу ребятню в обиду не дадим, убережём не хуже наших денежек, доставим в лучшем виде.
– Да? Да? А что потом?
– На всё воля Божья.
Музыкантов было шестеро. Поладить с ними у кукольника не получилось: весь первый день они насторожённо косились на своих попутчиков, опустошили несколько бутылок, ругались как баржевики и демонстративно отворачивались, если с ними заговаривали. «Бросьте, господин Барба, – сказал Йост, заметив, как тот хмурится и поджимает губы. – Время смутное, и будь вы на их месте, вы бы тоже никому не доверяли». Как ни странно, положение исправила Октавия. К полудню непоседа пробудилась, на втором привале смыла краску, стёрла воск, а к вечеру избавилась от надоевшего корсета с золотом и двинулась до музыкантов – наводить мосты.
– А я тоже умею петь! – без предисловий объявила она, подойдя к костру, возле которого сидели артисты. Фриц в очередной раз позавидовал её задорному нахальству: девочка, казалось, не испытывала ни предубеждения, ни страха. Впрочем, то была не сила духа, а скорее детская невинность, непосредственность. Как в своё время ей не показался страшным итальянский кукольник с его сундуками, зонтиком и бородой, так и сейчас она не видела опасности в шестерых заросших мужиках с их барабанами, бурдонами, кривыми дудками и арфами. Октавия, как мышка, от природы обладала даром чувствовать опасность, и когда той не было, вела себя без церемоний.
– Да? – невозмутимо бросил один, самый высокий, поворачивая перед огнём большой барабан, чтобы кожа на нём лучше просохла. Время от времени он ударял в него ладонью, извлекая гулкий дребезжащий звук, кривился и сушил опять. – И что же ты поёшь?
– А песни!
Парни одобрительно заусмехались и запереглядывались. В своём розовом платьице, в старенькой накидке, перешитой из театрального занавеса, с голубыми волосами, Октавия даже сейчас походила на большую куклу. Сердиться на неё было решительно невозможно.
– Хотел бы я послушать, как поют не-песни! – высказался крайний слева, желтоволосый здоровяк с кривой ухмылкой, и ему закивали все остальные. – А что за песни ты поёшь?
