– Сперва вот эта, «Инг», – сказала наконец она и указала пальцем. – Руна движения. Ох, она сильная… Это герой, бог или колесница. Мы пошли куда-то и идём. Бросили всё, понадеялись на лучшее. Нашли какой-то выход.
– Это прошлое? – спросил Фриц.
– Да, это прошлое.
– Тогда всё верно. А сейчас?
– Сейчас вот эта, «Тюр», которая посередине. Это ученичество, а может, правосудие: ас Тюр главный на тинге. Отец говорил, что когда один человек вызывает другого на поединок – это называется «хольмганг», они обращаются к Тюру. А ещё может быть так, что это просто копьё или стрела.
– Копьё? Какое копьё? У нас нет никаких копий.
– Ну я не знаю… – Октавия надула губки. – Руны никогда не говорят в лоб. Надо думать и смотреть, и тогда в нужный момент становится понятно. Нам надо что-то решать, и очень скоро.
– Что?
– Я не знаю.
– Ну ладно, – сдался Фридрих. – Что там дальше?
Октавия поболтала ногами.
– А дальше «Фе», – рассеянно сказала она. – Это может означать какие-то деньги, плату, скот… Делёж богатства. Ой, я вот что вспомнила: это руна Фреи, а она – богиня любви.
– Вам, девчонкам, всё бы сюси-пуси, – недовольно сморщился Фриц. – Где бы что ни говорили, всё у вас про любовь.
– А вот и нет, вот и нет! Просто Фрея – добрая госпожа, ей очень по душе любовные песни и всякие такие танцы.
– Ну тебя, – разочарованно сказал Фриц. – Ничуточки не интересно. Наполовину непонятно, а что понятно, мы и так знали.
– А никто не говорил, что будет интересно!
– Тогда какой нам прок от этого гадания? Лучше б у цыган спросили. Цыгане гадают на картах. А на рунах они не гадают.
– Это потому, что руны – не гадание!
– А что тогда?
– Руны это… это… м-м. – Октавия задумалась, покусывая ноготок. – Руны – это как игра, – вдруг нашлась она. – Да! Они тебе не скажут всякое такое, про любовь какой-то дамы, а покажут только то, что есть. Может быть, дадут совет, вот!
Фриц растерянно посмотрел на три разложенные костяшки.
– Может, тогда ещё разбросим? – неуверенно предложил он.
– Не надо, лучше над этими подумай.
– Где ты научилась таким вещам, деточка? – перебил Октавию итальянец. – И вынь сейчас же палец изо рта! Грызть ногти – плохая привычка.
– Я только один! – торопливо сказала та, пряча руки за спину. – А руны я знаю от отца. Он мне вырезал такие, а я, ещё маленькая, с ними играла, даже проглотила одну. А ещё у меня мама тоже часто гадала на рунах, только у неё не получалось, а у Фрица получается.
– Откуда знаешь?
– Мама спрашивала у рун, когда отец приплывёт, а отец не приплыл, а всё, что Фриц выбрасывает, на самом деле есть.
– Правда? Очень интересно, – как бы про себя отметил Барба. – А папа у тебя, говоришь, был мореходом? Хм. Я запомню эти твои толкования. Руны тоже твои?
– Нет, руны мои, – сказал Фриц. – Их мне оставил мой учитель, когда умер.
– Я видел у тебя браслет с такими же. Он тоже твоего наставника?
– Он его сделал для меня.
– Дай посмотреть.
Мальчишка закатал рукав и показал. Карл Барба вытащил очки, надел их и нагнулся посмотреть. Два глаза, увеличенные стёклами, уставились на браслет, потом на детей, как две маленькие луны. Фриц почуял холодок, а может, то была обычная весенняя прохлада: повозка уже несколько минут как въехала под тёмные лесные своды и теперь катила в узком коридоре между буков и осин. Для весны здесь было непривычно тихо.
– Straordinario! – пробормотал Карл-баас, по привычке гладя бритый подбородок. – Вдвоём вы представляете весьма необычайное явление. Я даже начинаю думать, что наша встреча не случайна и кем-то подстроена, хотя, разумеется, это не так. Вот что, друг мой Фрицо, спрячь эти костяшки, никому их не показывай и постарайся на людях такого не делать, si? Дома, за закрытыми дверьми, – сколько хочешь. А то времена нынче опасные, надо быть осторожнее…
Будто подтверждая его слова, раздался заливистый свист. Йост вскинулся и дёрнул вожжи, но уже со всех сторон слышались возгласы, топот ног и хруст валежника. Бежали люди. При виде их напуганная мулица стала реветь и пятиться, повозка заскрипела и задёргалась, как это бывает, если дать ей задний ход, и грузно съехала в канаву. Карл Барба выругался, Фриц полетел на дно телеги вверх тормашками и сильно стукнулся, Октавия вообще едва не выпала. Дер Тойфель предостерегающе закричал, музыканты подбежали и сгрудились возле повозки, ощетинившись кто палкой, кто ножом, кто секирой. В руках у Рейно оказался настоящий моргенштерн – железный шар с шипами на цепи, он повращал им, рассекая воздух, и сразу стало понятно, откуда у здоровяка такое прозвище.
– Во влипли! – плюнул Тойфель, встал удобнее и перехватил обеими руками посох. – Ну что, парни, врежем на три четверти, чтоб в ушах зазвенело?
– Не горячись, тамбурмажор, – осадил его Феликс, – не горячись… Бог даст, отбрешемся, покуда кровь не пролилась, не впервой.
