– Ага, он самый! – Парень оскалил зубы, приложил ко лбу два пальца на манер рогов и сделал выпад в сторону мальчишки. Фридрих отшатнулся. Все опять расхохотались.
– Почему?
– Я барабанщик, – пояснил дер Тойфель и изобразил руками. – Барабаны, бубны, rommel-pot – это моё. Гремит похуже преисподней! К тому же в этой местности и так до чёрта Михелей. А если не хватает рук, мне помогают Рейно или Кастус.
– Дурацкое дело нехитрое… – проворчал на это скрипач.
– В лоб дам! – Тойфель погрозил ему кулаком.
– Сам получишь. А меня зовут Феликс, – сказал тот и приподнял шляпу, под которой обнаружилась лысина.
– Ага, – сказал Барба и перевёл взгляд на другую сторону костра, где сидели ещё двое – длиннолицые, ушастые, черноволосые, похожие друг на друга, как братья. – А вы…
– Мартин Лютер, – представился один и глотнул из бутылки.
– Томас Мюнцер, – представился другой и тоже глотнул из бутылки.
– Scuzi? – растерялся итальянец.
– Не родственники, – ответил за обоих Рейно. Все опять рассмеялись.
Последний музыкант, беловолосый малый двадцати лет от роду с породистым лицом и пальцами арфиста, прозывался Кассиус.
– Можно – Кастус, – разрешил он.
– А я – волынщик и артист на флейте и Drumscheit, – подытожил Рейно.
– Drumscheit? – итальянец наморщил лоб.
– Дичайший инструмент! – ответил Тойфель. – Хуже барабана. Посмотришь – просто палка со струной, а звук… Его используют в монастырях во время месс, когда среди монахов нету низких голосов. Звучит как «Ррууррр!».
– А, так это, наверное, marina trombona! – закивал господин Карл.
– В точку, приятель! Она самая!
Все опять захохотали.
– Вы не серчайте, что они такие, – прошептал итальянцу на ухо поэт. – Я предупреждал вас. Гистрионы, шпильманы – что с них взять? Шалят мальчишки. Балаган!
– Scuzi… scuzi… – разводил руками кукольник. – Извините и вы. Что тут скажешь! Вы ведь тоже… как это… Видок у вас, прямо скажем, не располагает к общению.
Музыканты расхохотались.
– Видок что надо! – объяснил за всех Михель дер Тойфель и пихнул Рейно локтем в бок. – Молодухам нравится. Шестеро мужиков, которые не одеваются слишком тепло и выглядят при этом будь здоров, – это зажигает!
После ужина, однако, музыканты не стали укладываться, наоборот, расчехлили инструменты.
– Кураж пошёл, – заявил Рейно, надувая здоровенную, на три бурдонные трубы, волынку. – А ну, давай до крайности!
Так они играли и плясали, пели, пили и вопили до глубокой ночи, а потом уснули прямо где сидели, у погасшего костра, а Феликс и Тойфель подрались.
Сейчас Тойфель шёл рядом с повозкой и насвистывал, сверкая синяком под глазом; бубенчики на его посохе позвякивали в такт шагам. Серая мулица плелась вперёд, Йост правил и бубнил под нос стихи и рифмы, Барба снова погрузился в размышления.
Задумался и Фриц.
Поэт преследовал какую-то цель, но, может, действовал без плана, по наитию. Йост стремился в Лейден. Из разговоров, сплетен, новостей, подслушанных в пути, Фриц знал, что этот город, «мануфактурная столица» между Амстердамом и Гаагой, осаждён и что осада эта длится не неделю и не месяц, а едва ли не полгода. Испанские войска, отчаявшись взять город приступом, решили взять его измором. Но голодные, ослабевшие лейденцы предпочитали умереть, но не сдаваться. Что ждало Октавию и Фрица? И куда им идти потом? Об этом Фриц как-то не думал.
Он поднял глаза и сразу столкнулся взглядами с Октавией.
– О чем ты думаешь? – спросила она.
Мальчишка заёрзал в смущении. Видимо, на лице его отражалась такая интенсивная работа мысли, что девочка невольно заинтересовалась.
– Да так, – уклончиво ответил он, – о том, что с нами будет.
– А ты выбрось руну или лучше сразу три, – посоветовала девочка. – Спроси, что случится там, куда мы едем.
Фриц покосился на сидевших впереди Йоста с итальянцем.
– Так ведь мы не знаем, куда едем.
Октавия пожала плечиками:
– Что за разница? Ведь руны всё равно ответят.
Фриц полез в карман и вытащил гадательный мешочек. Еле развязал тесёмку. Пальцы стыли. День холодный предвещал ненастье. Фриц сунул руку в мешочек и принялся перебирать скользкие костяшки.
– Справа налево, – подсказала девочка.
– Я знаю, – буркнул Фриц, хотя до этого не знал, и покраснел.
Первой из мешка досталась Inguz, далее был Tyr, а третьей выпала Fehu:
Октавия склонилась над раскладом.
– Интересно, – выговорила она, – интересно… Что ты спрашивал?
– Ничего, – признался Фриц. – Я просто думал, что случится. Думал и тянул, как ты учила. А что?
Йост правил, и его внимание было всецело поглощено дорогой, а вот Карл Барба обернулся, привлечённый разговором.
– Чем это вы тут занимаетесь? – спросил он, бросив на них взгляд из-под очков. – А?
– Разбрасываем руны, – объявила девочка. – Хотим узнать, что будет.
– Вот как? Занятно. Можно мне послушать?
– Конечно, господин Карабас.
Тележка тряслась и переваливалась на колдобинах. Три желтоватые костяшки чуть подрагивали. Октавия рассматривала их, грызла заусеницу и хмурилась.
