– Всякие. Что вы хотите послушать?
– Что-нибудь медленное, – сказал кто-то.
– Я знаю одну, она называется Ez ist hiute eyn wunnychlicher tac. Спеть её?
– Спой! Спой! – послышалось со всех сторон. – Давай начинай!
– Постой, – остановил её один музыкант, – эту песню я знаю! Там проигрыш. – Он полез в мешок, вытащил скрипку, подул на неё, пощипал струны, подкрутил колки и взялся за смычок: – Ну-ка, вместе. Три, четыре!..
Йост, бородатый кукольник и Фриц насторожили уши, а Октавия сложила за спиной ладошки и запела. У неё оказался тонкий голос – не писклявый, но высокий, он слегка дрожал, но мелодию девочка вела вполне уверенно.
Все шестеро музыкантов опять переглянулись.
– А у малышки есть чувство ритма, – одобрительно проговорил бритоголовый. – А вот эту песню ты знаешь? – Он отбил на барабане пару тактов, мыча под нос мелодию, и поднял взгляд на девочку: – А? Знаешь?
– Конечно, знаю!
– Да? Эй, Рейно! – обернулся барабанщик к своему приятелю, тому здоровяку, который сидел по левую руку. – Рейно, ты нам нужен. Доставай свою флейту.
– А я уже. – Тот поднял инструмент, который в его лапище казался соломинкой. – Что играем?
– Douce Dame Jolie! – Барабанщик потёр ладони, взял на изготовку палочки и снова повернулся к девочке: – Ну, на три четверти. Пошли!
Грянули. Октавия заволновалась и вступила позже, а инструменты – скрипка, флейта, барабан – едва её не заглушили, но предводитель сделал знак играть потише, подхватил припев, и плясовая понеслась по нарастающей. Когда мелодия утихла, все на поляне засвистели и заулюлюкали, захлопали в ладоши.
– А ну ещё!
– Ещё, ещё!
– А можно я одна? А то я не привыкла…
– Пой одна!
– Только я спою очень старую песню, ей меня научил мой отец, – предупредила Октавия и запела Two Sostra. Суровая песня, с её медленным маршевым ритмом, в исполнении ребёнка прозвучала пугающе серьёзно, как далёкий зов морской сирены, как плач ангела на похоронах. Все слушали, разинув рты.
– Святая Катерина! – высказался кто-то, когда песня кончилась. – Чтоб мне лопнуть: эта девочка знает по-норманнски!
– И поёт Танхаузера и Машо, – добавил барабанщик. – Конечно, это не Дюфай, но и не деревенские попевки… Сколько тебе лет, дитя?
– Девять.
– Быть не может! А ты знаешь что-нибудь ещё?
– Я знаю много песен, у нас в трактире часто останавливались музыканты.
И она запела Ai vis lo lop. Музыканты подхватили, но на середине девочка охрипла. Шпильманы залопотали и потащили её поближе к огню. Их суету не прервала даже каша, которая поспела и полезла через край. Пока одни музыканты добывали девочке тарелку и ложку, а другие наливали ей горячее питьё, барабанщик оглянулся на повозку и махнул рукой:
– Эй, Йост! И вы, господин хороший, как вас… – Он прищёлкнул пальцами. – Что вы сидите там, как эти самые?.. Идите к нам.
Йост, кукольник и Фридрих не заставили себя упрашивать и присоединились к трапезе. По кругу пустили бутылку, и через некоторое время музыканты уже оттаяли и вели себя вполне доброжелательно, даже сквернословить стали меньше. Принятая в круг Октавия была уже накоротке со всеми и, набив рот ветчиной и хлебом, начала болтать.
– Так здорово путешествовать, я уже столько всего видела! А знаете, сколько у господина Карла кукол? У меня никогда не было столько! Дома я жила одна, с шестью сёстрами и братом, и однажды у меня был всамделишный котёнок, только тётя его не хотела кормить, и дядя Корнелис его утопил, а потом никого не было… А правда, что тополя – это большие одуванчики? Юбка – это когда две ноги в одну штанину! Как тебя зовут? У тебя такие светлые волосы! У меня тоже были такие же, только я в синьку упала. Ой, можно мне скрипочку потрогать? А в Брюгге вы где выступали? Ой, в Брюгге были во-от такие корабли – шириной с эту поляну! А вы знаете, что у птиц нос – это рот?..
Ну и так далее.
– Не разговаривай во время еды, Октавия, – строго сказал Барба.
– Да пусть себе болтает, – снисходительно разрешил барабанщик. – А вы славный малый, даром что из Сицилии. Не держите обиды – мы же не со зла. Когда нам Йост навяливал взять вас с собой, мы решили, что вы хлыщ из городских, ну, знаете, из тех, кому нужна охрана. А вы тоже хороши! Столько спеси на себя напустили, просто фу-ты ну-ты!
Он фыркнул и хлопнул его по плечу. Все загоготали.
– Точняк, мы из-за этого и злились, – поддакнул ему здоровый, пальцами выловил из кипящего котелка кусок мяса и положил Октавии в тарелку. – А чего? Любой рассердится. Паси тут всяких, будто нам своих забот мало… A propos[83], – он вытер руку о штаны и протянул её кукольнику, – меня зовут Рейно. Рейно Моргенштерн.
– Ка… Каспар, – представился Карл Барба, пожимая ему руку. – Я назвался Каспаром, чтобы выехать из города, – добавил он. – На самом же деле…
– Да зовитесь как угодно, – перебил его барабанщик. – Только если вы Каспар, тогда я Тойфель. Михель дер Тойфель, или просто Тойфель.
– Тойфель? – удивился кукольник и поправил очки. – То есть это значит «чёрт»?
