Октавия очень скоро устала, но всё равно наотрез отказывалась уходить с поляны, веселилась, хохотала, хлопала в ладоши, а потом, когда Фриц отвлёкся помочь на представлении, тихонько улизнула. Хватились её не сразу.
– Октавии нигде нет! – запыхавшись, доложил мальчишка господину Барбе.
– Что?! – поперхнулся тот. – Mamitta mia, ведь на ней корсет с деньгами! Что за егоза! Если кто-нибудь прознает, ей несдобровать! Presto, presto, скорей за ней!
Он обругал мальчишку ragazzo stupido, надавал ему затрещин, а потом позвал поэта, и они отправились на поиски. Оба уже изрядно набрались, Карла-бааса кренило влево, Йоста – вправо, но вдвоём они вполне уравновешивали друг друга. Выкликая имя девочки, они раз десять обошли поляну и окрестности, везде влипая в ситуации: молодухи лезли целоваться, убегая с визгливым смехом, если их пытались обнимать, мужчины с бутылками дёргали приятелей за рукава, предлагая выпить. Йосту на голову напялили венок, вскоре съехавший ему на шею, а господину Карлу засветили в глаз, правда, по ошибке. Все видели Октавию, только не здесь и не сейчас.
Уже светало, когда Фриц нашёл девочку спящей у полупогасшего костра, возле которого сидел и ворошил угли незнакомый парень лет примерно двадцати пяти, высокий, с очень бледной кожей, с длинными, абсолютно белыми прямыми волосами, кончики которых он отбрасывал за уши. В то время как все веселились, допивали пиво и любили друг друга в кустах, парень был задумчив, одинок и совершенно трезв.
– Привет, – сказал он, завидев приближавшихся к нему Йоста и мальчишку. – Эта la petite fille[86] ваша?
– Добрая вам ночь, – поздоровался Йост и икнул. – А девочка и вправду наша. Спасибо, что не дали ей замёрзнуть.
Фриц промолчал.
Незнакомец не походил на крестьянина и выглядел как горожанин, голиард или вагант, хотя никак не «аламод»[87], – был в белой рубашке, красных штанах-трико и старомодных башмаках с носами как у корабля. На голове его был берет с пером и украшеньем в виде костяной медали, свой замшевый чёрный колет он набросил на плечи, а синим гарнашем[88] накрыл спящую девочку.
– Вы, я слышал, едете на север, к морю, – вежливо сказал он.
– Вас обманули, – быстро ответил Йост, – мы едем совсем в другую сторону, на восток.
– Всё равно нам по пути. Я уже две недели жду каких-нибудь путников или пилигримов, чтобы составить им компанию. Сами понимаете, каково в наше время путешествовать в одиночку. Возьмёте меня с собой?
– Я поговорю с ребятами, – сухо ответил Йост, – но ничего не обещаю.
Поэт встал и сделал кукольнику знак.
– Отойдём-ка, – тихо сказал он.
Они отошли. Фриц увязался за ними.
– Не люблю я случайных попутчиков, – морщась, проговорил поэт.
– И мне сдаётся, что не надо брать его с собой, – поддакнул ему господин Карл. – Видели, какая у него бледная кожа? Видели, а? Porca Madonna, парнишка не иначе прокажённый. Я готов побиться об заклад, что потому он и сидит здесь три недели и его никто не хочет брать с собой. Фу-фу-фу! И как я сразу не подумал? Надо будет вымыть нашу малышку, а то он укрывал её своим плащом.
Йост покачал головой.
– Это вряд ли, – возразил он, – молод он для прокажённого. Впрочем, бейтесь, если вам не жалко денег. Я думаю другое: хуже, если он шпион. Ну, в смысле, сыщик.
– Как – сыщик? – удивился кукольник. – Что здесь делать сыщику? Следить за кучкой лесных гёзов? Шутить изволите. Кому они нужны? К тому же стражники за версту обходят прокажённых.
– Итак, – задумчиво подытожил Йост, – если у парня лепра, он не может быть шпионом.
– А если он шпион, то не болен проказой, – добавил кукольник.
– Хм…
– Хм…
Интуитивно оба чувствовали, что логика у них слегка хромает, но никак не могли найти дыру в своих суждениях.
– А по-моему, он нормальный парень, – вдруг сказал Фриц. – Октавия не станет водиться с кем попало, она такая. Может, пусть его? Проедет с нами сколько-то, а там посмотрим.
Взрослые посмотрели на него, потом друг на друга.
– А неплохая мысль, – признал поэт. – Как говорится, «устами младенца». Неизвестно, правда, о чём она с ним говорила и говорила ли вообще. Ладно, я подумаю.
Они вернулись до костра. Заслышав посвист сырой травы под их шагами, мужчина поднял голову, и всех троих опять сразили его бледность и какая-то нечеловеческая тонкость черт. Лицо его, казалось, не имело возраста. При взгляде на него под кожей безобразили мурашки.
«Да что ж такое! Уж не эльф ли парень? – про себя подумал Барба. – Или, не дай господи, мертвяк, какой-нибудь утопленник… А что, в майскую ночь всё возможно…»
Вслух он ничего не сказал.
– Так я могу на вас рассчитывать? – снова спросил незнакомец.
– Мы, в общем, не против, – уклончиво ответил Йост. – Днём на трезвую голову всё обсудим и решим. Что вы умеете делать?
Парень в чёрном поколебался.
– Я иногда играю на флейте, – сказал он.
– Вот как? – удивился Йост. – Похвально. Хорошо играете?
– Я не знаю. Впрочем, погодите. – Он полез под куртку, вытащил небольшую белую флейту, сделанную будто из кости, и поднёс её к губам.
