— Тихо, — обернулся тот. — Не трать дыхалку, скоро откроется второе дыхание!
Михаил Иванович о природе второго дыхания знал побольше древнего чекиста. Интересно, думал Зверев, если дед из чекистов, то почему не интересуется формулой? Или он, исключительно, выполняет долг перед Родиной? Вопросы мешали идти: мысленно проговаривая слова, Зверев сбивал ритм дыхания. Он злобно сплюнул, отгоняя ненужные мысли. Осталось ощущение ходьбы: ровной, монотонной, — в ногу с дедом Трофимом.
Раз-два, один-два! Раз-два, один-два!
В голове Зверева помутнело, ощущение окружающего мира исчезло. Мозг сосредоточился на одной цели: идти и идти, не останавливаясь и не снижая темпа.
Вскоре стало легче дышать. Из обоих подреберий исчезла боль. Перешёл на мышечное дыхание, отметил про себя Михаил Иванович и улыбнулся. Тут же пожалел об этом, из-за ненужного движения губами, потратил драгоценную энергию! Зверев вернулся к мысленному счёту, чтобы не расходовать бесценные калории.
Глаза застило потом или невесть откуда взявшимся туманом, Зверев по слуху шёл за дедом. Шёл и шёл, пока не споткнулся и упал на живот, растопырив ноги.
— Не видишь, куда прёшь? — спросил дед Трофим. Оказывается, Зверев споткнулся об него.
Зверев ничего не отвечал. В блаженной неге отдыхала каждая клеточка его исстрадавшихся мышц. Сил хватило лишь, чтобы повернуться на бок.
— Поднимайся, хлюздач! — дед Трофим поднял Зверева под руки. — Пришли уж. Видишь, геологическая станция!
— Там Серёга, — сказал Михаил Иванович, еле держась на ногах от усталости.
— И Валька с Петькой, — добавил дед Трофим. — Сейчас разбудим!
Дед Трофим двинулся к бревенчатой избушке. Шёл не оборачиваясь, он не собирался волочь на себе молодого Зверева. Сам вымотался как собака. Годы лучшей формы позади, раньше с подобными марш-бросками он расправлялся играючи. Теперь и дыхалка не та, и ноги как костыли.
Михаил Иванович уселся на широкие лыжи и съехал к крыльцу избушки. По ходу он чуть не сбил размеренно шагающего деда, боком передвигающего ноги.
— Пошли уж, — дед Трофим подал руку обессилевшему спутнику. Михаил Иванович поразился: в голосе деда не чувствовалось усталости. Зверев ухватил сморщенную ладонь деда и поднялся на ноги.
Дед Трофим подёргал за верёвку у косяка. Раздался звон колокольчика. Тотчас кто-то подошёл к двери. Дед дёрнул ещё раз. После этого дверь распахнулась, выпустив на волю клубы домашнего пара.
Михаил Иванович с трудом передвигался. Силою воли он заставлял двигаться ноги и руки. Усевшись на кровать, Зверев скинул валенки и упал, облокотившись на высокие подушки.
По комнате кто-то сновал, что-то доказывал другим. Гремела посуда за фанерной перегородкой, но ничего не трогало Михаила Ивановича. Ему хотелось спать. Веки смыкались сами собой, Зверев с усилием раскрывал глаза. Хотелось узнать, для чего проделан такой тяжёлый путь. Но организм Михаила Ивановича взял своё, Зверев уснул с полуоткрытыми глазами.
Дед Трофим разговаривал с молодёжью. Обо всём и ни о чём одновременно. Так бывает у старых, видящих друг друга почти ежедневно, друзей.
— Ребятки, чтобы не обременять вас нашими шпионскими делишками, к вечеру уйдём, — пообещал дед Трофим. Ребята посмотрели на него, как на сбрендившего. Дед Трофим привык к таким взглядам.
С первой встречи с дедом, он показал себя ребятам. Старичок всюду видел шпионов и вредителей. Он одинаково ругал сионистов и антисемитов, доставалось загнившим капиталистам и зажравшимся демократам. Не жалел дед Трофим и почивших коммунистов. Любил он только Родину, чего молодые понять никак не могли.
Дед Трофим не спешил поучать молодых. Роют себе, таскаются по тайге с нивелирами, тычутся глазами в теодолиты, и пусть занимаются. Главное, выслушают и что-то возразят. Тогда как другие люди только хмыкают в кулачки, считая его полным идиотом.
Дед Трофим не мог быть идиотом, он это знал. И считал это достаточным. Он кропотливо собирал данные на врагов, выуживая информацию из СМИ и обрывков разговоров. За много лет список вредителей терпел изменения. Одни погибали, другие появлялись. Больше половины их смыло новой, горбачёвской волной эмиграции. Зато появилось ещё больше во время ельцинской вольницы. С каждым годом дед Трофим всё больше убеждался в безошибочности своих определений. Враги развёртывают свою вредительскую деятельность, разрушая страну. Окружающие их люди волей-неволей становятся пособниками большому злу. Эти люди способны продать Родину оптом и в розницу, даже в виде собственных членов-органов. Только бы дядюшка Сэм отметил их талант и возвёл его в гениальность. Не говоря уже о душе, о которой дед Трофим начал задумываться только в последние месяцы. Понятное дело, ничего этого пацанам с турбазы он не говорил. Ограничивался старческим брюзжанием. Молодые люди относились к нему по-дружески, часто приглашали выпить, но дед Трофим всегда отказывался.
— «Своё отпили мы ещё в гражданку!» — отвечал он словами Высоцкого, о котором молодняк знал только понаслышке. Теперь были другие кумиры, и это ничуть не удивляло деда Трофима.
