И все снова посмотрели на меня: я одна была вопиющим нарушением всех правил. Разрушителем всех привычек.
– Слышали? – я непроизвольно отступила за спину Жаика. – Тоже мне, телохранители. У семи нянек дитя без глазу…
Лучше бы я этого не говорила. Охранники синхронно сжали кулаки и обрушили всю их мощь на дубовую дверь.
Она поддалась сразу. Или почти сразу. И снова меня посетило ирреальное чувство уже виденного. Точно таким же образом я открывала дверь в спальню Жеки, когда пыталась прорваться к Быкадорову. Только дверь была не из мореного дуба, а из прессованного картона, обитого фанерой. И к ней было придвинуто трюмо…
"Интересно, чем воспользовался Леха?” – совершенно буднично подумала я, а поймав себя на этой мысли, вскрикнула. Я знала, что увижу за дверью.
Единственная из всех.
Прямо за дверью послышался грохот, и охранники ворвались в кабинет.
Маленькая изящная конторка из красного дерева, которую я заприметила еще вчера, теперь валялась на полу. Должно быть, она была довольно тяжелой, если учесть те усилия, которые прилагали охранники, чтобы прорваться вовнутрь. Конторка оказалась придвинутой к двери – Леха тщетно пытался спастись от внешнего мира.
Так же, как и Быкадоров.
А потом я увидела и самого Леху.
Он лежал на полу, у подножия картины. Софиты бесстрастно освещали его обнаженное тело. Такое же совершенное, как и тело Быкадорова. В ложбинке Лехиного позвоночника стоял непросохший пот, а скрюченные пальцы впились в паркет. Ему не хватило всего лишь нескольких мгновений, чтобы войти в картину… Нет, он не созерцал, как Быкадоров, он хотел обладать женщиной с портрета. Я представить себе не могла, что внезапная смерть может таить в себе столько страсти. И быть такой прекрасной. Я хотела мертвого Леху так, как никогда не хотела Леху живого.
От этой преступной, противоестественной мысли мне стало тошно.
– Прекрати орать, – как сквозь толстое стекло, услышала я голос Андрея. Я орала? Я ору?..
– Выйди отсюда.
Я отчаянно замотала головой.
– Нет!..
Он легко справился со мной, отвел в угол и почти бросил в кресло. Отсюда мне была хорошо видна сцена жертвоприношения: Жена Апокалипсиса с полустертыми складками на мантии и ее несостоявшийся любовник. Остальные – живые – фигуры совсем не вписывались в композицию. Кто-то из охранников бешено щелкал телефонными кнопками, остальные окружили тело хозяина растерянным полукругом.
– «Скорая»?.. Это «Скорая»?.. Жаик присел на корточки перед телом хозяина и осторожно коснулся пальцами его шеи.
– Не нужно «Скорую»… Он мертв.
Мертв.
Я истерически засмеялась. Жаик неторопливо поднялся, подошел ко мне и наотмашь ударил меня по щеке. Это возымело действие: я сжалась в комок и затихла.
– Ничего здесь не трогать. И всем выйти из кабинета. Андрей, позови Юхно.
Юхно. Я запомнила золотое тиснение на визитке, врученной мне несколько часов назад, когда Леха был еще жив и утверждал, что я дивно хороша… Но в самый последний момент предпочел мне «Рыжую в мантии». Предпочел мне – меня… А Владимир Николаевич Юхно был директором частного охранного предприятия «Орел».
Орел – одно из четырех животных Апокалипсиса. Лукас ван Остреа был бы доволен.
– Забери ее отсюда, – кивнул Жаик в мою сторону. Я еще глубже вжалась в кресло и вцепилась в подлокотники.
– Ну, не знаю… – с сомнением произнес Андрей.
– Ладно. Пусть остается. Позови Юхно и принеси воды… Этой…
Андрей исчез за дверью, и мы с Жаиком остались одни в огромном кабинете. Он деловито обшарил поверхность наглухо закрытого окна с таким же пуленепробиваемым стеклом, что и в спальне. Я знала об этом. Еще вчера, раздувая жабры, Леха поведал мне, что его особняк охраняется так же, как резиденция президента «Бочаров ручей».
Оставив в покое окно, Жаик переместился к картине и принялся внимательно рассматривать ее, затем коснулся варварским плоским пальцем поверхности.
– Не надо… – слабым голосом попросила я.
– Чего – «не надо»? – он даже не обернулся.
– Не трогайте картину… Это Остреа. В два прыжка он оказался возле моего кресла и поставил ногу в легком ботинке мне на колено.
– Мне плевать, что это Остреа, или как там его… Ты видишь, мой хозяин мертв. А еще сорок минут назад он был жив и здоров. И я хочу получить от тебя объяснения.
– От меня?
Чутье не изменило ему: я была единственной, кто имел самое полное представление о картине. И о той жатве, которую она собрала. Я знала о «Рыжей в мантии» больше, чем кто-либо другой. И все-таки меньше, чем Леха и Быкадоров. Но я была жива, и поэтому не могла претендовать на абсолютность этого знания.
– Я слушаю, – поторопил меня казах.
– Мне нечего сказать. Оставь меня в покое.
– Почему ты решила, что нужно ломать двери?
– Я не знаю… Ты сам это решил.
– Все было хорошо, пока не появилась ты. Ты в доме сутки, а хозяина уже нет в живых.
– Ну и что? – я медленно начинала приходить в себя. – Ты не сможешь обвинить меня в его смерти, как бы ни старался. Дверь ведь была закрыта изнутри. Задвинута мебелью, правда?
