– Был у меня тут… один, – продолжала Наташа. – Ну не могу я! Понимаешь, не могу! Просто противно. Сходили мы в театр, в ресторан… Он приставать начал, обниматься… А я не могу, понимаешь! – Наташа рассмеялась. – Я люблю тебя. Просто не могу без тебя жить. Вот тебя нет, а мне кажется, что ты рядом. Знаешь, это какое-то физическое осязание. Я резко так обернусь и глаза зажмурю. Думаю, сейчас открою, а ты здесь. И странная вещь происходит… Нос твой, губы, лоб, волосы помню, а вместе сложить не могу. Хочу, а не могу. Понимаешь, никак не получается. Я тогда думаю, что вот увижу тебя на улице и не узнаю. Мне только бы разочек тебя увидеть… Хоть один-единственный… Я дура! Дура!.. Я знаю… Все как-то устраиваются, привыкают… А я не могу! Да ну, к черту! Пропади всё пропадом! Не хочу я никого, кроме тебя!.. Не хочу!
Наташа снова заплакала. Юра обнял ее, а она, положив голову ему на грудь, бормотала:
– Я умру без тебя… умру…
«Господи, – думал Юра, – что же делать, господи?»
– Юрочка, милый мой… хороший… женись на мне, – сказала вдруг Наташа, поднимая голову. Волосы рассыпались по ее плечам. Она улыбнулась, заметив, как вздрогнул Юра. – Ты не бойся, – проговорила Наташа. – Мне ничего от тебя не надо. Живи как знаешь – это твое дело. Но у тебя диплом. Ты не москвич, распределят тебя куда-нибудь в Тмутаракань. Я не переживу этого. Ну, заедешь раз в месяц, раз в полгода… в год! Но я-то буду знать, что ты где-то здесь, в городе… Где-то рядом. Разведемся потом. Наплевать! Всё равно ведь в Москве останешься! Ты же веришь мне? Да, Юра, да? Ты знаешь, что я никогда не сделаю тебе плохо? Веришь, да? Да?
Юра верил. Верил каждому слову Наташи. И не верилось только в то, что женщина все это чувствует и говорит именно здесь, в двухкомнатной типовой квартире, обставленной типовой мебелью, в типовом пятиэтажном доме, а сам он лежит рядом с Наташей и плачет. Плачет от сознания собственного бессилия и невозможности решить хоть что-нибудь.
И еще не верилось, что там, за потухшими окнами большого города, тысячи людей вот так же страдают и рвут на части свои и без того хрупкие сердца. Не верилось, что завтра они, невыспавшиеся и молчаливые, заполнят вагоны метро и трамваев, троллейбусы и автобусы, поедут, как всегда, по своим делам, выставив на всеобщее обозрение непроницаемые лица.
Беспокойство закрадывалось в душу. Закрадывалось незаметно, как музыка, как длинная-длинная мелодия. Беспокойство обволакивало, как болотный туман, сжимало грудь. «Нет покоя… Нету, нету…»
Он ушел от нее очень рано, и она, провожая его, смеялась, глотая слезы, спрашивала, когда он придет опять, а он, злой и мрачный, сказал:
– Не знаю.
Утро было серое и безлюдное. Первые троллейбусы пели свои тоскливые песни на широких проспектах Москвы, а Юра думал о том, как странно устроен этот мир, в котором можно одновременно быть умным и глупым, добрым и злым, в котором так часто мы отвергаем тех, кто нас любит и предан нам, только для того, чтобы самим мучиться и быть преданным кем-нибудь другим. Еще Юра думал о том, что вот он, идеальный вариант с пропиской. Но от этой мысли у него пробежал мороз по коже. То ли еще залезет в эту проклятую черепную коробку! И не такие мыслишки, подлые и бесстыжие, ютятся по ее углам, выскакивая порой в самую неподходящую минуту, растолкав другие, благородные и величавые. И ведь в каких головах иной раз находишь их, что просто диву даешься: как же это такая-то вот пакость могла пролезть? А ведь пролезла, и поди от нее избавься!
Стасик Костенко жил в массивном доме, фасадной стороной выходящем на Фрунзенскую набережную. Его родители, по профессии химики, уже несколько лет работали в Воскресенске, и он жил с дедом.
Николай Иванович Костенко, полковник в отставке, прошел суровую армейскую школу, начав службу рядовым, и с недоумением и озабоченностью наблюдал за безалаберной жизнью внука. С давних пор мечтая о его военной карьере и приучая к порядку и дисциплине, дед никак не мог теперь понять, почему его наследник не только не усвоил этих похвальных качеств, но, наоборот, назло, казалось, приобрел множество других, вовсе противоположных. Будущую профессию внука он в основном воспринимал как наказание господне, делая в этом случае небольшое отступление от своего атеизма, и Стасик только благодаря поддержке матери, Анны Тимофеевны, женщины добродушной и демократичной, а также собственной настойчивости в свое время смог поступить в театральное училище.
Ныне, однако, по прошествии четырех лет, Николай Иванович все же обнаружил некоторые положительные аспекты актерской профессии и даже иногда припоминал историю о собственном участии в концерте гарнизонной самодеятельности в качестве конферансье.
Друзья поднялись на четвертый этаж. Стасик открыл обшитую дерматином дверь, и они оказались в небольшой опрятной прихожей, со стен которой на них строго взирали победоносные Кутузов, Суворов, Ушаков и Нахимов.
