– А у меня тоже один такой знакомый был. Пьяного увидит, одежду с него снимет, вывернет наизнанку и опять наденет… Смеху было! – вмешался Витя.
Это сообщение вызвало у громилы новый приступ радости:
– Мо-ло-дец!
Почувствовав под ногами почву, Витя Фарсадов присел на стол. Спустя десять минут детина уже дружески похлопывал Витю по спине, называл его «клевым». Ему наконец представили Юру как жениха, и он воспринял это с чувством юмора.
Разговор был прерван появлением запыхавшейся Марии с двумя бутылками портвейна, банкой сайры и сообщением, что в магазине народу «про́пасть». Детина назвал ее «гирькой» и усадил на колени. Гости зааплодировали. Машка вскочила и удалилась из кухни. Следом исчез и ее приятель.
– Интересно, зачем мы вообще сюда пришли? – мрачно осведомился Костенко.
– Как зачем? – возмутился Витя. – Прекрасный вариант для женитьбы.
– Да замечательный, – съязвил Юра, – до свадьбы только бы дожить.
– Зря ты, зря. Она, конечно, не красавица, но тебе-то что: ты ее не видишь, и она тебя не знает. Все довольны: у тебя прописка, ей за излишки площади не платить. Потом разведешься, и готов. Не понимаю, что тебе не нравится?
– А этот громила? С ним что делать? – поинтересовался Стасик.
– По-моему, прекрасный малый. Кроме того, нас сразу предупредили.
– Нет, Витя, тебе, пожалуй, это и подошло бы, ты у нас с кем хочешь договоришься, а я повременю со свадьбой, – сказал Юра.
– Ну и дурак!
– Ладно, – сказал Стасик, – давайте отсюда сматываться потихонечку.
Они бесшумно проскользнули в прихожую, оттуда на лестничную клетку и мячиками скатились вниз и вылетели на улицу, как дирижабли… Молодые дирижабли.
Был второй час ночи. Редкие автомобили бешено неслись по пустынному Ленинградскому проспекту. Теплый липкий воздух тяжело повис над землей. Чудилась гроза.
Вдруг толстые круглые капли упали на головы трех молодых людей, бодро продвигавшихся в сторону центра. И в следующий миг черная бездна неба раскололась надвое, откуда-то издалека пришел глухой раскат грома, потоки дождя обрушились на крыши, деревья, улицы. Казалось, будто сам Господь Бог с молодецким криком «Эх, окачу!» опрокинул ушат небесной воды на головы злополучных землян.
Но им от этого стало не грустно, а, напротив, очень весело, и они подставляли свои лица свежему весеннему дождю.
пели они.
На следующий день Стукалов был занят в трех репетициях и работал с малым перерывом до четырех часов. Фарсадов репетировал с двенадцати до двух, а Костенко вообще был свободен и с утра отправился в бар «Жигули», где его и нашел Фарсадов в четырнадцать тридцать и в шестнадцать тридцать – Стукалов. Рядом со Стасиком сидел худощавый мужчина в поношенном пиджаке, которого Стасик называл Георгием, а Витя – просто Жорой.
Это был человек, голова которого несколько напоминала по форме среднеазиатскую дыню. Возраст Жоры, судя по тому, что колыбельные ему пел Шаляпин, а Немирович-Данченко частенько делал «козу», был весьма почтенным. Вообще, как выяснилось, у Жоры было трудное детство. Все великие люди, от Горького до Эйзенштейна, считали необходимым подержать его на руках. Если же добавить, что мать его исполнила партию Амнерис в Гранд-опера (старушка скончалась в Авиньоне, сам Карузо присутствовал на ее похоронах и до конца жизни не мог оправиться от этого потрясения), то станет ясно, какая необыкновенная судьба выпала на долю Георгия Бурова. Тем не менее он был совсем прост в общении и просил новых своих друзей «не стесняться».
– Мечтал и я когда-то стать актером, – рассказывал Буров. – О, юность! Надежды, дерзания, мечты! Пробовал, и, что греха таить, получалось, и недурно, весьма недурно. Выхожу на сцену. Тысячи глаз устремлены на меня, ни одного шевеления в зале, ловят, злодеи, каждый вздох. Иногда чихнешь, так, для смеху, – плачут, как дети. Потом овации – часами не отпускали. После представления сам Качалов заходит в гримерную, и цап за ухо: «Ты, говорит, меня переплюнуть хочешь!» Потом заулыбается, засопит, засмеется своим чудным, удивительным смехом и так легонько в поддых кулаком – р-раз.
