Последние лучи солнца отражались в витринах Калининского проспекта, когда трое друзей покинули бар «Жигули». Вдыхая аромат вечернего беспокойства, уже повисшего над городом, они шли по квадратным плитам широкого тротуара, обгоняемые потоком людей. Около кафе «Метелица» вынесли на воздух голубые столики. Под разноцветными зонтами несколько парочек доедали мороженое. Друзья тоже присели за столик. Время от времени они что-то говорили, и фразы, словно улитки, переползали от одного к другому. С полчаса сидели так, лениво балансируя на задних ножках своих стульев, испытывая чувство собственной ущербности перед целеустремленностью людей, спешивших кругом. Расходиться по домам не хотелось, но чего хотелось взамен, никто не знал. Может быть, погладить кошку, пожать руку Мохаммеду Али, покушать куропаток в белом вине… Желания, неясные, затейливые, бродили в голове, как хмель в бочке с холодным вином, рвались наружу. Отвечая на их зов, друзья наполнили карманы мелочью и звонили во все концы Москвы, разменивая монетки на голоса приятелей.
Сумерки набросили черную шаль на проспект, и он ответил светом неоновых ламп.
Люди устремились в кафе и рестораны. Уверенные в завтрашнем, чем-то разочарованные во вчерашнем, они все-таки надеялись на сегодняшний вечер. Целыми компаниями приехали девушки из Подмосковья. Сгрудившись вокруг столов, они будут обсуждать новые кинофильмы, ловя уголками глаз мужские взгляды, надеясь на… что?! На принца, наверное, в джинсовом костюме. А «принцы», словно сошедшие с обложек журнала мод, и «принцессы» – оттуда же, с каменным равнодушием взирая красивыми глазами на смертных, будут ждать своего часа. А потом станут веселиться, ждать приключений, искать ту единственную или того единственного, что должен находиться в этом прокуренном зале.
А вдруг и правда они здесь? Вон тот, лихо дрыгающий ногами, вон та, рыжая. А у дрыгающего, между прочим, лицо честное, а у рыжей, между прочим, глаза добрые. Им бы остановиться на минутку, посмотреть друг другу в глаза. Посмотреть, не боясь быть смешными и сентиментальными. Нет, кажется, не посмотрят. Он так и будет дрыгать ногами, надеясь поразить хоть кого-нибудь, а она, искурив полпачки, пожалуй, и поразит того толстого малого с осоловевшим взглядом. Он вроде бы ничего, смешной такой… И вообще, кто сказал, что принцы обязательно должны быть худыми? Кто сказал, что принцессы не могут быть рыжими? Всякие есть. Толстые и худые, рыжие и голубые, принцы и принцессы, короли и королевы по всей планете ищут друг друга тысячи лет и еще тысячи лет будут искать.
Стукалов наблюдал за людьми. Ему нравилось наблюдать за ними, угадывать их желания и надежды. Ему казалось, что он понимал их, вернее сказать, пытался понять. А понять было сложно!.. Юра следил за лицами, ловя движения глаз, неожиданный жест, загадочный поворот головы. Пытаясь подражать им, жил тысячью жизней, одновременно мучаясь этим и пытаясь найти свою собственную. Собственная не находилась, ускользала, как песок сквозь несжатые пальцы. Изречение «весь мир лицедействует» превращалось в реальность. Сюжеты были старые, слова тоже, почти. Менялись костюмы и декорации. Только рождались и умирали по-настоящему.
«Славы хочу, – думал Стасик Костенко. – Обожания!» – «Зачем?» – думал Стукалов. – «Не знаю. Скорее всего, незачем. Глупо, понимаю. Но хочу!» – «В этом смысл? Что такое слава?» – «Кто его знает! Сам не знаю, но хочется до слез. Пустое, наверное. Что же не пустое? Совесть? Вера? Любовь? Надежда? Из чего это все сделано? Кто это придумал? Все – звук, кроме смерти». – «И рождения». – «При чем здесь рождение?» – «Не знаю». – «Скорее бы диплом, – думал Витя Фарсадов. – Домой хочу, в Уфу. Маму давно не видел, братьев. У Сабита свадьба через неделю. Николаю осенью в армию идти. Ну ничего, скоро уже… Домой, на реку Белую».
«Худые чаще становятся великими, чем толстые, – думал Костенко. – А Бальзак? Фанатизма побольше надо… Ван Гог ухо себе отрезал!» – «Отец говорит: “Умей влезть в шкуру другого”, – думал Стукалов. – Если бы это было так просто…»
Огромный город светился огнями. Огромный мир делал очередной оборот вокруг своей оси. Стремления и мысли сплетались в тугой комок, сшибались лбами до крови. И мир, сочась кровью, ворочался на орбите, натужно пыхтел и полз, полз вперед. Мир был мудр, как деревенский дед. Усмехаясь в седую бороду, он бормотал: «Думайте, мучайтесь, страдайте, – только живите».
Костенко вернулся домой поздно. Он осторожно открыл дверь и, не зажигая света, пробрался к себе в комнату. Спать ему не хотелось. Он сел на диван. Легкий теплый ветерок забирался в комнату через незатворенное окно. Фары редких автомобилей мимолетно освещали потолок и, скользнув по стенам, оставляли за собой тень еще гуще, чем прежде. Стасик смотрел в окно, на черный квадрат неба, где одиноко сияла яркая белая точка.
