Каждые десять секунд она заливалась смехом, а потом сообщила: «Я знаю, ты пишешь великий роман. Мне сказали об этом карты».
Митя ничего не писал. Хотя и держал в голове идею про погибающих разными неочевидными способами релокантов. Подошла собака, лизнула Митину руку. Кто-то ворочался в темном подъезде. Кто-то крикнул у Мити над ухом: «Поехали в “Зазеркалье”!»
И вот снова склейка – и Митя оказался у подножия белого особняка на горе, зыбкого, едва различимого в туманной дымке. Задрав голову к небу, Митя не различил ни луны, ни звезд. Облака, обычно бесформенные – собственно, это их главное свойство: рыхлость, бесформенность, – напоминали четкие геометрические фигуры.
Кто-то бесцеремонно толкнул Митю в спину, и Митя как колобок покатился вперед и вверх, по винтовой лестнице, с почти детской легкостью покоряя ступени. Толкнув дверь, он оказался в полукруглой гигантской зале. Диджей ставил пластинки, и толпа людей двигалась в полутьме с полуприкрытыми веками. «Я стар, как же я стар», – думал Митя, поняв, что просто не различает музыки. Это буквально шум. Люди танцуют под шум. Или это шум у меня в голове и всему виной просто чача?
Женя в кожаной юбке, как оказалось, ни на секунду не покидала его, она решительно повела Митю в сторону бара. По пути она тыкала пальцем в людей, танцующих или стоящих в сторонке с бокалом вина, и каждый из них был некоей важной фигурой. Популяризатор науки, известный редактор, режиссер иммерсивных спектаклей, поэт-диссидент. А вот тот мужчина, который ломится в запертый туалет, – художник-акционист из Бельгии.
– В общем, тут просто ля бель эпок! Смотрел фильм «Полночь в Париже»? Хемингуэй, Коул Портер, Пикассо в одном помещении. Настоящее волшебство!
Митя послушно кивал. С другого бока зашла девушка с детским лицом и прямыми черными волосами. Она была так похожа на Лизу Райскую, что Митя едва не отпрянул.
– Вы же Митя? – спросила она.
– Да, Лиза, я Митя… – пробормотал он.
– Я не Лиза, я Анастасия. И я большая фанатка ваших статей. Они восхитительные.
Митя пожал плечами, мол, статьи как статьи, чего восхитительного. Но все же возникло чувство: да ведь и правда. Многие годы упорной работы. Сотни опубликованных материалов, из которых пара десятков – в самом деле шедевры, чего говорить. Репортаж о русском подворье в Иерусалиме. Интервью со жрицей-викканкой из Зюзино. Было много всего, почти десять лет работы. Ему предлагали издать книгу с лучшими материалами. Ну как предлагали: кто-то обмолвился, что это неплохо было бы издать книгой. Или, точнее, так: «Теоретически это можно было б собрать в отдельную книгу». Митя не помнил, кто это сказал.
– Я тоже работаю в журналистике, – продолжала Лиза, то есть Анастасия, – но мне даже стыдно называть себя журналисткой в вашем присутствии. Вы хоть сознаете, что вы – легенда?
– Хотите, угощу вас коктейлем? – произнес Митя.
В нем проснулась галантность. Митя действительно ощутил себя персонажем «Полночи в Париже» или даже, пожалуй, «Великого Гэтсби». Под руку с копией Лизы и Женей он приблизился к стойке. Снова Вася, бармен. Он подмигнул и исчез. Зато на стойке возникли коктейли.
«Я во сне», – понял Митя, но щипать себя не спешил. Вместо того чтобы пить и наслаждаться триумфом в компании двух симпатичных девиц, он подумал об Оле: интересно, что она делает в этот самый момент. В голове почему-то застрял кадр из «Тануки». Палочки, тип в голубой рубашке напротив, с пивной пеной над верхней губой, бритым затылком, с дешевыми юморесками из «Камеди клаба». Конечно, ей скучно. Но ей скучно всегда.
Мите было приятно существовать в ореоле Олиной скуки. Внутри нее он чувствовал себя в безопасности. Ее скука нежна. Он представлял Олины голые плечи, покрытые точками-родинками. Все-таки он однолюб. Он любит Олю, хотя прошло уже десять лет. Ему нравятся ее плечи, прямо-таки возбуждают. Спустя столько времени – наверное, это даже почти извращение. Возникло мучительное желание взять телефон и написать: «Ну чего же ты? Отвечай!» Митя сунул руку в карман, но телефон лежал чересчур глубоко и расположился как-то не очень удобно, застрял в складках материи.
Рядом громко заспорили двое парней. Спор был по поводу князя Владимира, достаточно яростный, дело шло к драке. Один называл князя «обрыганом» и «быдлом», как будто речь шла про соседа по лестничной клетке, который заблевал коврик. Второй отвечал наукообразно, но с такой издевательской интонацией, что Мите и самому захотелось дать ему в морду.
От этого спора и неудачных попыток достать телефон что-то случилось с реальностью. Митя снова взглянул на копию Лизы Райской и понял, что это вообще никакая не копия, а просто уставшая женщина средних лет: синяки под глазами, сухая и серая кожа. Ничего детского в ее лице нет: даже форма головы совершенно другая. Разве что похожи прически, и только! Вот что значили чача и приглушенный свет. Она тем временем говорила:
– Мой любимый ваш текст – репортаж с реконструкции в Бородине. Когда-нибудь его будут заучивать наизусть в школе.
– Какое Бородино? – спросил было Митя, но сразу же понял.
