На местном диалекте с его характерной отрывистой интонацией, благодаря которой самый обыкновенный разговор со стороны кажется перебранкой, можно было без всякого стеснения высказывать самые напыщенные приветствия и изъявления благодарности, примешивая к ним известную толику лести и угодничества.
Киити перестал хмуриться, и впервые за все это время в глазах его засветилось что-то похожее на радость.
Выпятив грудь и размахивая белым веером, он в ответ на приветствия произнес целую речь. Он подчеркнул, что никакой благодарности не заслужил, что он лишь выполнил свой долг, бремя которого добровольно взялся нести, и что именно он должен благодарить всех и извиняться за беспокойство и хлопоты, которые причинил.
В Юки на вокзал явилось еще больше встречающих. А на следующий вечер в доме Киити был устроен званый ужин, который превратился в настоящий банкет. Когда была откупорена большая бочка старого сакэ и вино развязало языки, голоса зазвучали воинственно и стало шумно. Главной темой разговоров были, конечно, выборы. Начали с того, что выборы весной этого года вообще проводились по-дурацки, и кончили, как полагается, ожесточенными нападками на коварные происки минсэйтовцев и поношением их главаря Ито.
Все единодушно утверждали, что эти выборы были не чем иным, как состязанием в покупке голосов противника. Какая бы у вас ни была прочная база, но, чтобы она не расшаталась, нужен цемент в виде пачек казначейских билетов. И никакие «упорядочения выборов», «укрепления законности» и прочие выдумки не смогут этого изменить. Минсэйтовцы не меньше пользовались таким цементом, а пострадали только сэйюкайевцы. Это еще больше разжигало их давнюю ненависть к противнику. Пройдохи! Жулики! Они привыкли подличать на каждом шагу, поэтому и умеют выкручиваться из любой беды!
Вообще-то сэйюкайевцы были недовольны своим нынешним лидером, у которого не было ни способностей, ни размаха, ни солидности его отца. Но сейчас они были преисполнены сочувствия к нему. Это было похоже на то сострадание, которое некоторые из них испытывали к расстрелянным молодым офицерам.
Виновник торжества горделиво восседал среди гостей, подпирая спиной колонну парадной ниши в зале, где они собрались.
Ниша была украшена выдержанными в темно-зеленых тонах пейзажами Тикудэна; таких хороших картин не было ни в одном доме Юки, и уже по одному этому можно было судить о том положении, которое занимал дом Канно.
Хозяин чокался с гостями и пил наравне с ними, стараясь не уронить своего достоинства. Он не преминул произнести речь, состоявшую из громких фраз, как и подобает лидеру партии.
— Ничего! Судьба улыбается всем по очереди. Улыбнется она и нам, мы еще сумеем отомстить врагу! Не будем унывать! Выше головы! Сплотимся еще теснее, и тогда мы горы сдвинем!
Но когда гости разошлись, он завалился в спальне на постель и, тяжко вздыхая, начал скулить и ругать всех своих приятелей, называя их пропойцами и пустобрехами.
Так же как его покойный отец и младший брат, он при случае мог выпить немало, но вообще вина не любил. И все же ему часто приходилось выпивать. Вся эта братия частенько наведывалась к нему: кто—поделиться радостью, кто —пожаловаться на свое горе, и по каждому поводу нужно было выпить. А те только и искали повода.
— Ты думаешь, почему они вчера мне устроили такую встречу? Просто надеялись на хорошую выпивку сегодня! Шайка пьяниц! — жаловался он жене.
Сакуко всегда считала, что всю эту публику, которая вечно здесь толчется, притягивает, как магнит, только даровая выпивка или какая-нибудь другая корысть. Дела для них — только предлог. Она не выносила их наглости, не то что прежние терпеливые «матушки-хозяйки», и не скрывала своего недовольства. Но после всех пережитых волнений их участие и сочувствие казались ей искренними, а те, кто эти чувства выказывал,— милыми и близкими людьми. И она сказала мужу, что напрасно он всех подряд порочит.
— Ого! Если уж и ты так сильно изменилась, значит, я действительно долго отсутствовал,— ухмыльнулся Киити.
— Но ведь они все это время так беспокоились за тебя! Словно за себя самих! Как же можно не благодарить их за это?
— Благодарить? Ну, уж если на то пошло, не я их должен благодарить, а они меня. Я там страдал, мучился, а они тут жили в свое удовольствие. Ты думаешь, это благодаря кому?
— Но все-таки...
— Ладно, хватит! Ведь все равно, что бы я ни сказал, ты скажешь наоборот! — оборвал жену Киити и повернулся к ней спиной.
Дома Киити вел себя по пословице: в своей конуре каждая собака — лев. Он не терпел возражений и по любому поводу впадал в тон капризного диктатора. Если бы он не спал сейчас на свежих, прохладных полотняных простынях с женой, с которой так долго был разлучен, он, возможно, еще не скоро забыл бы те проклятые ночи, когда насекомые не давали ему сомкнуть глаз.
