— Нет, с газетой покончено. Теперь я еду за границу.
— Да ну!
— Ха-ха-ха,— засмеялся Кидзу, глядя на удивленное лицо Сёдзо.— Только не в Лондон и не в Париж. Если я тебе скажу, что собираюсь всего-навсего добраться на пароходе до материка через пролив, ты, вероятно, будешь меньше удивлен. Это ведь тоже поездка за границу. Так звучит куда значительнее, чем просто: «еду в Маньчжурию». Как ты считаешь?
Узкая шумная улица за вокзалом с вывесками ресторанчиков и харчевен через каждые два-три дома напоминала улицу в Бэппу, примыкавшую к «веселому» кварталу.
Сёдзо ничего не ответил приятелю. Во-первых, его смутила эта улица, напомнившая о той апрельской ночи, о которой ему не хотелось вспоминать. Во-вторых, он был озадачен, что его предположение оправдалось: Кидзу едет в Маньчжурию. А тот, не замечая, в каком настроении Сёдзо* внезапно спросил совсем о другом:
— Ты ешь фугу*?
— Ем, но ведь сейчас не обеденное время.
— А я утром, как встал, должен был встретиться с одним человеком и еще не завтракал.
— Ты едешь сегодня?
— Да. В три часа дня.
В маленьком, как жилище отшельника, ресторанчике с черным дощатым забором и узенькой дверью, только что, видно, закончилась утренняя уборка, и крупная галька, кои торой был усыпан пол в сенях, еще сверкала влажным блеском.
Сняв обувь, Кидзу с видом завсегдатая сразу прошел во внутренний зал, уселся, скрестив ноги, перед круглым лакированным столиком и заговорил:
— В французских популярных романах, когда писатель не знает, как ему поступить со своим героем, он отправляет его в Алжир и на этом ставит точку. После захвата Эфиопии в Италии тоже стали следовать этому образцу. Там стало теперь модным спроваживать героев в Аддис-Абебу. Мне рассказывал об этом один. из наших корреспондентов,
* Фугу — название рыбы.
недавно вернувшийся из Рима, и мы с ним от души смеялись. Но то, что Япония состряпала такую штуку, как маньчжурская империя, для людей вроде нас с тобой просто находка. . _
— Ну и что же ты собираешься там делать?
— Вообще подумываю об издании журнала. Но окончательное решение приму, когда на месте выясню обстановку. Во всяком случае, я еду с твердой решимостью взяться за любое дело. Издавать журнал, выпускать газету, грабить, убивать — все равно что! Там, брат, ни от чего отказываться нельзя, это было бы изменой долгу. Отказ означал бы покушение на те великие принципы, на которых основано это государство. Ведь рельсы, обагренные кровью Чжан Цзо-лина130, пролегли там через-сознание и жизнь всех людей! От черепных коробок офицеров Квантунской армии они протянулись к башкам руководителей «Кёвакай» 131, которые сейчас петушатся не хуже нацистских эсэсовцев. А вообще это не люди, а заводные куклы, роботы! Жить в Маньчжурии — значит бить с ними в один барабан и неуклонно следовать по их стопам. И еще это значит, что там можно творить любое бесчинство. Полная свобода! Ибо там, брат, иной мир, там царство «справедливости и благополучия», почти что рай. Это тебе не Алжир или Эфиопия! А что, Сёдзо! Чего доброго, ты послушаешь, послушаешь и тоже захочешь туда махнуть... А?!
Прежде чем подать чай, принесли пиво. Средних лет официантка с острым подбородком разлила его по стаканам и тут же ушла. Но Сёдзо так и не прикоснулся к своему стакану, в котором пена уже осела. Прислонившись спиной к колонне и скрестив ноги под столом, он молчал, не выпуская изо рта сигареты. От его внимания не ускользнуло, что кожа на лице Кидзу возле глаз и вдоль носа стала какой-то дряблой.
Сёдзо бросил окурок, вытащил ноги из-под столика и, сев прямо, сказал:
— Послушай, Кидзу! Разве у тебя нет ко мне дела? Ведь не для того же ты меня вызвал, чтобы я слушал всю эту болтовню?!
— Ну вот, ты меня сразу и осадил. Не знаю, как мне теперь и быть,— лукаво, но дружелюбно улыбнулся Кидзу и залпом осушил второй стакан пива,—По правде говоря, у меня действительно нет к тебе такого дела, из-за которого тебе стоило бы сюда специально приезжать.
Он бы мог, конечно, сказать прямо: «Дела у меня к тебе никакого нет, но прежде чем покинуть Японию, я хотел повидаться с тобой как с другом, как с близким мне человеком». Но сказать так было бы не в духе Кидзу. Однако не высказанное им как-то проникло в душу Сёдзо, и ему стало неловко за свою резкость, стало жаль Кидзу, и он подумал, что хорошо сделал, приехав сюда.
За недомолвками Кидзу скрывалось искреннее дружеское расположение, а за его болтовней — чувство одиночества и тоска. Сёдзо знал, как все это глубоко и серьезно.
Закуривая новую сигарету от зажигалки, протянутой ему Кидзу, он колебался: спросить или не стоит? Но он не мог не спросить.
— Как у тебя дела с женой?
— Разошлись,— небрежным тоном ответил Кидзу и затем, точно речь шла не о нем, а о ком-то постороннем, продолжал:
