Через неделю Киити поехал в Токио. Ему нужно было встретиться с Таруми и депутатом парламента Хаясэ. Хотя в тюрьме он и злился на них, обвинял в лицемерии и предательстве, но сейчас необходимо было с ними повидаться. Нужно было заставить их нажать где следует и добиться либо прекращения дела, либо благоприятного решения суда. Таруми и Хаясэ приняли его, как самого желанного гостя. Оба деятеля сочли нужным похлопать его по плечу, они хотели, с одной стороны, как-то вознаградить его за то, что он пострадал, а с другой — предотвратить трещину в том фундаменте, на котором в конечном счете покоилось и их собственное благополучие. Вернулся Киити в прекрасном настроении.
Он с гордостью рассказывал о своей поездке, восторгаясь и отелем, в котором жил, и вкусными блюдами в ресторане «Кинсуй», и специально показанным ему новым мраморным парламентским конференц-залом, который строился уже несколько лет и был почти готов.
Военно-фашистские выступления имели своей целью разгон политических партий, погрязших в коррупции, и ликвидацию парламентаризма.
Это заявляли в своих показаниях на суде и главари февральского мятежа, которых недавно казнили.
Нарастала новая волна фашистского движения, о чем красноречиво свидетельствовало усиление своеволия экспедиционных войск, действующих в Маньчжурии и Северном Китае. И именно в это время, как некий акрополь парламентаризма, спешно достраивался великолепный дворец взамен старого, обветшавшего парламентского здания.
Слушая за ужином бесконечные рассказы брата, который не переставал восхищаться и умиляться, Сёдзо еще острее чувствовал свою отчужденность, но не желал ввязываться в спор.
— Кстати, Сёдзо, твой самовольный уход со службы у Ато поставил меня в очень затруднительное положение. Меня стали расспрашивать, а я сидел как дурак и не знал, что ответить,— сказал Киити, принимаясь за печеного окуня и орудуя оправленными в серебро хаси из слоновой кости. Точно такие же хаси были и у Сакуко.
«Началось!»—подумал Сёдзо, выпив бульон и спокойно ставя чашку на стол. Он ожидал этого разговора с того момента, как брат сообщил, что побывал с визитом у Ато.
— Весьма сожалею,— проговорил он, не желая обострять разговор.
— Ты ведь и мне сообщил об этом уже после того, как бросил службу. А я тебе сказал, что отказываться от работы, которую с таким трудом удалось получить,— глупость. Помнишь?
— Да.
Сёдзо, конечно, помнил. Помнил он и то, как объяснил это тогда брату. Он в основном уже закончил сбор материала по истории клана. Теперь нужно писать. А это целесообразнее поручить человеку с хорошими литературными способностями. К тому же управляющий считает, что писать нужно не на современном, а на архаичном языке, так, мол, будет солиднее, а для Сёдзо это трудно. Доля истины в таком объяснении, конечно, была. Однако в письме к управляющему Сёдзо об этом не упоминал.
— Ведь тебя приняли по рекомендации Таруми. Это была особая любезность, можно сказать — милость. И вдруг уехать, черкнуть пару слов, что отказываешься от службы, и на том все кончить! Разве это разумный поступок? Таруми спрашивал меня, что господин Сёдзо намерен сейчас делать. Но я бы и сам хотел это знать.
Сёдзо вынужден был вкратце рассказать брату о своих планах собрать нужные материалы и исторические документы в здешней библиотеке и превратить ее в своеобразный центр изучения ушедшей эпохи, когда через эти края шло проникновение христианства и западноевропейской культуры в Японию.
— Библиотека перестала служить для меня только временным прибежищем. И в Токио теперь меня уже не особенно тянет,— закончил Сёдзо.
— Так, так...— Тон Киити отнюдь не свидетельствовал о том, что он понимает брата и сочувствует ему.
Доев рис, он потребовал добавки и поставил миску на поднос, который держала прислуживавшая за столом горничная Томэ. Шумно обмахиваясь веером, он продолжал:
— Когда я на свою беду стал наследником, я принял на себя тяжелое бремя ответственности за сохранность состояния, издавна возлагаемое на главу семьи. И если все взвесить, я на этом больше теряю, чем выигрываю. Выгоды мне от этого никакой. А ты счастливчик. Тебе можно только позавидовать. Жены у тебя нет, детей кормить не надо, ты ни за кого и ни за что не отвечаешь. За своими словами можешь не следить — болтай себе что хочешь. Захотел прилепиться к дому—и живи на всем готовом, а все, что заработаешь, идет на карманные расходы. Чем плохо?
Сёдзо чувствовал себя так, будто ему горло сжали тисками. Хотелось плюнуть брату в лицо. Конечно, лучше всего было бы подняться и уйти. Но это привело бы к разрыву, а оставаясь в родном городе, он не мог поселиться отдельно и жить один. Поэтому он ничего не ответил и лишь отрывисто сказал Томэ:
— Чаю!
— Погодите, сейчас подадут омлет,— взглянув на него, примиряюще оказала невестка. Она, конечно, понимала, что творится у него в душе.
Киити так же грубо и назойливо продолжал:
— У тебя от всего быстро кружится голова. Что же Масуи собирается отпустить денег больше, чем сейчас дает?
