Долгая дорога привела нас наконец к юрте на южном берегу моря, на то самое место, где некогда было устье мутной и полноводной великой реки. Теперь здесь была та же соляная пустыня и только маленький клочок земли возле юрты встречал забредшего сюда путника зеленью десятка деревьев. В загоне позади юрты стояло несколько овец, чуть поодаль лежали на земле два верблюда, а навстречу нам из-за юрты вдруг вышел огромный алабай, продемонстрировал всю свою мощь и стать, и не издав ни звука улегся неподалеку от входа в юрту. В глиняной печи горел огонь, в казане шкворчало мясо, а рядом закипал старый металлический чайник. Громко поздоровавшись, брат откинул полог, вошел в юрту, а через несколько мгновений вышел оттуда и на нем не было лица. «Брату совсем плохо» – сказал он, позвал нас за собой, и мы вошли в юрту.
Хозяин юрты лежал на кошме у дальней от входа части помещения. Увидев нас, он попытался привстать, но у него это плохо получилось, не хватило сил. Он попросил брата подложить ему за спину пару подушек, принял сидячее положение, протянул руку дядюшке Лику и произнес тихим голосом: «Я ждал вас». Глаза нашего подопечного, мощного сухопарого человека, горели каким-то особенным огнем и это сочетание с тягостной картиной физической немощи было столь удивительным, что здороваясь я не мог сдержать улыбки восхищения. В ответ хозяин юрты одарил меня ласковым взглядом, в котором читался неподдельный интерес, словно он уже начинал о чем-то догадываться на пороге перехода.
Покончив с приветствиями, которые в этих местах носили характер ритуала и сопровождались довольно долгими расспросами обо всех делах, удачах и неудачах, о здоровье семьи и всех близких, успехах на работе, нас пригласили сесть рядом на кошму и выпить чаю. Справа от кошмы, на которой полусидя расположился хозяин юрты, его жена уже успела постелить во время нашей церемонии приветствий чистую скатерть, поставила на нее пиалы и вазы с простыми конфетами, печеньями, кристаллами традиционного местного сахара, напоминающим своим видом слюду, и теперь принесла большой чайник свежезаваренного зеленого чая. Брат хозяина произвел традиционные действия, трижды наливая в пиалу чай, а затем выливая его обратно в чайник, и только после непродолжительной паузы разлил бледно-желто-зеленый напиток по пиалам, на самое дно каждой, как тут принято.
Все молча наблюдали за всеми этими церемониальными действиями, не проронив ни слова, и только сделав по глотку удивительно вкусного чая, приступили к неторопливой беседе. Первым заговорил хозяин юрты.
«Я уже несколько дней как слег – начал он. – С каждым днем мне все хуже, и я чувствую, что жизнь меня вскоре покинет. Все эти дни я почему-то был уверен, что вы приедете, ждал вас и рад, что нам удалось увидеться». Видно было, что ему трудно говорить, он сделал небольшую паузу и затем продолжил, обращаясь к дядюшке Лику: «Я рад, что мне удалось познакомиться с вашим наследником, и вижу, что он достойный человек. Теперь я спокоен – моя семья не останется без присмотра. Брат мой прекрасно о них позаботится, он хороший человек, но все-таки совет и моральная поддержка доброго человека всегда очень важна».
Я слушал эти слова и никак не мог понять поначалу, что же меня так удивляет в речи этого человека, как вдруг поймал себя на мысли, что слышу прекрасный, практически, литературный язык, что и вызвало удивление, ведь основная масса встреченных мною тут людей говорила на каком-то жутком сленге, даже его родной брат. Но не только это казалось удивительным – за последние сутки я дважды побывал в этой стране, временной разрыв составил всего лишь десять с небольшим лет – срок мизерный по историческим меркам – но какая же разница была между тем, что я видел вчера, и тем, что увидел сегодня. Даже не так – не увидел, а услышал, поскольку увидел я тех же самых людей, в каждом взгляде которых была написана покорность судьбе и ожидание чуда, все помыслы которых были направлены на поиски возможностей для пропитания своих семей, на зарабатывание средств для оплаты жилья и образование детей, на многочисленные взятки, которые приходилось давать любому мало-мальски значимому в государственной иерархии чиновнику. Это у них называлось жизнью, они просто никогда не знали никакой другой, и отражением ее был язык, на котором они разговаривали – теряющий свою привлекательность и разнообразие, красоту и своеобычие, и все больше становящийся каким-то производным от того языка, что бытовал тут прежде. И вот на этом фоне речь умирающего хозяина юрты слушалась прекрасной поэмой средневекового поэта, сложенной в честь любимой девушки – изысканной и вместе с тем простой, возвышенной и одновременно рассказывающей об особенностях прелестных черт лица и фигуры его земной возлюбленной.
