Во времена детства рыбачий поселок, где жила его семья, был местом, куда часто наведывались ученые, исследовавшие высыхающее тогда еще полноводное море и прекрасно говорившие на родном языке. Кроме того, школьным педагогом по литературе и языку была столичная женщина, по каким-то причинам вынужденная жить в этом затерянном на краю света рыболовецком поселке, привезшая с собой небольшую библиотеку, которую регулярно пополняла, выписывая книги почтой.
Ее труд на ниве образования не был востребован никем, кроме одного ученика – того, что теперь занимал наше внимание, лежа на кошме в юрте. Остальные же его одноклассники, к слову сказать, так же, как и их родители, не считали изучение родного языка не только первоочередным, но даже сколько-нибудь важным занятием. Наш подопечный был единственным, кто читал ночами напролет, с боями поднимаясь по утрам в школу, и к выпускным экзаменам прочитал все книги в местной библиотеке, не говоря уже о тех изданиях, которыми его охотно снабжала учительница.
Часто он засиживался у нее, поначалу поражаясь тому, как она умело складывает слова в предложения, казавшиеся столь же замысловатыми, сколь и просто понимаемыми, перенимал потихоньку это умение, и через несколько лет, преодолев традиционный для таких случаев период увлечения внешней формой, превозмог эту сложную науку. Частенько в своей жизни ему приходилось удивлять приезжавших в поселок людей изысканностью речи, которая совсем не вязалась ни с архитектурой поселка, ни с нравами местных жителей, гостеприимных, но чрезвычайно ограниченных в своих познаниях, ни с тогдашним обликом самого хозяина юрты, крепкого, коренастого и до черноты загорелого крепыша, одетого по последней моде деревенских увальней. И вот теперь мы наслаждались его рассказом.
– Чтобы не возникало никаких сомнений в правдивости моих слов, начну, пожалуй, с рассказа о своем близком друге, с которым мы вместе работали как-то летом в юные годы, и очень сдружились, хотя он поначалу снисходительно ко мне отнесся, мягко говоря. Он был родом из Москвы, жил там же, по окончании работы тем летом мы почти с ним не виделись, и только редко переписывались, не чаще одного раза в год. Десять лет назад он, к сожалению, умер, о чем мне сообщила его жена.
Благодаря моему другу, я неплохо подтянул русский, потому уверенно чувствовал себя и в эпистолярном жанре. Какова же была моя радость, когда незадолго до своей смерти, о которой тогда никто, естественно, и подумать не мог, он написал, что едет ко мне в гости, мол, выпала командировка в наши края. Я поехал в город, встретил его в аэропорту, мы обнялись и поехали ко мне. Всю дорогу рассказывали друг другу каждый о своей жизни, потом сели за стол, накрытый моей женой, выпили и проговорили почти всю ночь. Вот тогда-то он мне и рассказал свою удивительнейшую историю. Надо сказать, в процессе рассказа я просто периодически впадал в оторопь от того, насколько совпадали детали сна, виденного мною за несколько лет до его приезда, с тем, что он мне рассказывал теперь.
Когда я остановил его посреди рассказа, уточнил одну из деталей, а потом описал ему как выглядела та деталь, мой друг посмотрел на меня ошарашенно, не поверив своим ушам. Вот тогда я ему поведал про свой, теперь уже казавшийся мне вещим, сон, после чего мы опорожнили еще одну бутылку почти не разговаривая – никакого смысла в продолжении рассказа не было. Проснувшись, мы позавтракали, сели в машину, и я отвез его обратно в аэропорт. Мы крепко обнялись и попрощались, договорившись увидеться на следующий год, но, как я уже говорил, вскоре он умер.
Эта история оказалась чрезвычайно личной, она была его историей, его семьи, и я так понял, что много последних лет жизни он переживал и клял себя за прошлое. Сделать было ничего уже нельзя, но и найти согласие с самим собой у него тоже не получалось. Он жутко маялся, а рассказать никому об этом не решался, было ужасно стыдно. Я оказался единственным человеком, которому он доверился, хотя, по его словам, он делал прежде две безуспешные попытки, но был чуть ли не осмеян и прекратил поползновения найти сочувствующую душу.
К тому же моменту, когда мы с ним встретились, он окончательно все понял про себя, точно знал, что все годы тщетно искал именно этого – сочувствия, вот потому-то и никому не было дела до него. Люди себе-то сочувствовать не успевают, что уж тут говорить о других. Теперь же он смотрел на эту историю, на последовавшие за развязкой душевные переживания, как на самое легкое из возможных наказаний за то, что он содеял. Нет, он никого не убивал, не насиловал, не грабил, он сделал гораздо худшее, по его мнению. Впрочем, давайте-ка я расскажу все по порядку.
