Дни летели, и Кинте все больше хотелось защищать и опекать девушек. Каждый вечер после того, как Аня, Руби и Хлоя уходили спать в свою комнатушку, Кинта вытягивала из себя несколько нитей. В процессе у нее таяли силы, болели суставы, появлялась мигрень. Это, конечно, беспокоило, но других способов продолжать работу не было. Королева постоянно требовала в свой арсенал еще одно платье, еще один носовой платок, еще один клочок кружева.
«Сплети достаточно кружева, и я тебя отпущу».
– Ты нормально себя чувствуешь? – спросила Руби у Кинты как-то днем через три недели после того, как они вместе начали плести кружево.
Дело было в середине ноября, когда Кинта сидела за столом рядом с Руби: рука подпирает щеку, глаза закрыты. За последнее время она вытащила из себя столько звездного света, что голова кружилась, и казалось, она может проспать целый год. Она погружалась в дрему, думая о Твене. Из Северона ее увезли почти месяц назад. Твен думает о ней? Скучает? Увидит ли она его снова?
– Да, нормально, – ответила Кинта, растирая виски. – Просто устала. Как дела с батальным узором?
Королева Матильда пожелала кружевную накидку с лошадьми, мечами, осадными орудиями и зáмками. Разумеется, войны сейчас велись пушками и ружьями, а не мечами и конями, но королева обожала изучать историю. Такой узор она потребовала, чтобы носить его на встречах с врагами.
Руби протянула ей толстое кружевное полотно с замысловатым узором.
– Как красиво! – похвалила Кинта. – У вас прекрасно получается.
Услышав похвалу, Руби просияла, но потом в ее взгляде появилась тревога: тело Кинты сотряс сухой кашель.
– Не нравится мне, как ты дохаешь. – Руби положила руку Кинте на спину.
– Со мной все будет в порядке. Просто сил нет в последнее время.
– Можем мы чем-то помочь?
Кинта покачала головой. Не могла она рассказать девушкам, как собирает звездный свет. Ей не хотелось их пугать и не хотелось, чтобы они страдали.
– Нам просто нужно продолжать работу. – Кинта снова закашлялась, да так, что стало нечем дышать.
Руби принесла ей стакан воды:
– Может, тебе немного отдохнуть?
– Не могу. Нужно сплести достаточно кружева, чтобы королева нас отпустила. Просто снова и снова находить звездный свет тяжеловато…
Несколько минут они плели в тишине, потом Руби снова повернулась к Кинте.
– А откуда берется звездный свет? – Задумавшись, девушка свела брови. – Ты плохо себя чувствуешь, потому что достаешь его? Засиживаешься допоздна, чтобы откуда-то его принести?
– Я…
– Покажешь, где он берется? – настаивала Руби. – Мы все хотим это знать. Может, если бы мы могли помогать, тебе не пришлось бы делать то, что ты делаешь, чтобы добыть звездный свет, и ты почувствовала бы себя лучше.
– Я не могу вам сказать, – ответила Кинта измученным голосом.
– Почему не можешь?
– Это… Это вас напугает. Я не хочу причинять вам боль.
Руби коснулась свежего пурпурного синяка, темневшего на запястье Кинты. Этот след оставила лунная тень, впившаяся в нее прошлой ночью.
– А мы больше не хотим смотреть на твою боль. Пожалуйста. Позволь нам помочь.
Кинта замерла, выискивая причину упираться дальше. Но она очень-очень устала. Ее силы таяли, она больше не могла вытягивать из себя звездные нити. Но им предстояло сплести еще столько кружева. Это же самый подходящий момент, чтобы проверить, действует ли лунная тень на других людей?
«Сплети достаточно кружева, и я тебя отпущу».
Еще один жуткий приступ кашля, и Кинта восстановила дыхание.
– Хорошо. Приведи остальных, – попросила Кинта срывающимся голосом. – Я покажу, как это делается.
Предвкушение открытий вернулось.
Несколько недель прошло с ночи, когда состоялся Бал Ученых, а Кинта исчезла на корабле с красными в синюю полоску парусами. Половину времени Твен залечивал травмы в комнатах Сорчии, половину – искал в лавке «Вермиллион» намеки на то, где найти Кинту. После встречи с Марселем у него появилась крохотная надежда, хотя он до сих пор не представлял, как вернуть себе кружевной платок, отданный миссис Дэвенпорт.
Но сегодня Твена что-то будоражило и гнало в лабиринты лавки «Вермиллион». Он распахивал дверь за дверью и остановился, лишь попав в комнату, полную писем. Здесь, в этой комнате, ему предстоят открытия.
Твен с нетерпением переступил порог, с хрустом сминая пожелтевшие конверты и пыльные исписанные листы бумаги. Твен прочел надпись на бронзовой табличке у двери, водя пальцами по ее полированным краям. «В этой комнате ждут всевозможные любовные письма – чья-то надежда, отправленная сквозь годы».
Твен перевел взгляд с пластинки на горы писем, сложенных на столах, у стен и в мешках. Казалось, в этой комнате скопились века недоставленной почты. На то, чтобы перебрать все письма, ушли бы годы, но Твена не покидало назойливое чувство того, что здесь скрыто что-то важное.
– Дорога возникает только под ногами идущего, – проговорил Твен, вспомнив любимое выражение отца, снял пиджак и засучил рукава рубашки.
