Джош тоже наконец принял ванну. Из кожи, которая сползла с него, он мог бы сшить костюм, а вода выглядела так, будто в нее высыпали целую лопату земли. Он отмыл запекшуюся кровь и грязь с раны на том месте, где раньше у него было правое ухо. Кровь затекла глубоко в ушное отверстие, и пришлось немало постараться, чтобы вычистить его. После этого Джош понял, что до сих пор слышал лишь одним ухом: звуки снова стали поразительно отчетливыми и чистыми. Брови сгорели. Лицо, грудь, руки, ладони и спина шелушились остатками черного пигмента, будто на Хатчинса опрокинули ведро бежевой краски, и он утешил себя мыслью, что стал похож на зулусского воина-вождя в боевом наряде. У него отросла борода, и она тоже была покрыта белым налетом.
Волдыри и ссадины на лице заживали, но на лбу обнаружилось семь маленьких бугорков, похожих на бородавки. Два из них почти срослись друг с другом. Джош попытался сковырнуть их, но это оказалось слишком болезненно, и бугорки сидели слишком крепко. Он предположил, что это рак кожи, но бородавки находились только на лбу, больше нигде.
«Я зебровая жаба», — подумал он.
Эти бородавки беспокоили его больше всех остальных повреждений и шрамов.
Джошу пришлось снова переодеться в свое — в доме не было никаких вещей, подходящих ему по размеру. Леона выстирала его одежду и прошлась иголкой с ниткой по всем дырам, так что штаны и рубаху вполне можно было носить. Она снабдила его носками, но они были маловаты, а его собственные, все в дырках, пропитанные засохшей кровью, просто никуда не годились.
После того как они похоронили Дэви, Джош и Сван оставили Леону у могилы мужа одну. Она набросила на плечи коричневое вельветовое пальто и повернулась спиной к ветру.
Джош спустился в подвал и начал готовиться к задуманному путешествию. Он заполнил тачку съестными припасами: консервами, сухофруктами, окаменевшими кукурузными лепешками, шестью плотно закупоренными бутылями с хорошей водой. Кроме того, он положил одеяла и различную кухонную утварь, накрыл все простыней и связал бечевой.
Леона с опухшими от слез глазами, но с прямой спиной и полная решимости, наконец вошла в дом и принялась собирать чемодан. Первым делом она положила туда вставленные в рамки фотографии ее родных, украшавшие каминную полку; за ними последовали свитеры, носки и прочее. Она упаковала в маленькую сумку старые вещи Джо — для Сван. Пока ветер бушевал за окном, Леона ходила из комнаты в комнату и сидела немного в каждой, будто впитывая в себя дух дома и обитавшие в нем воспоминания.
Они собирались с рассветом отправиться в Мэтсон. Леона сказала, что проведет их туда: по пути можно будет остановиться на ферме Гомера Джаспина и его жены Мэгги. Ферма находилась примерно на полпути из Салливана в Мэтсон, и там они могли бы переночевать.
Леона выбрала несколько лучших хрустальных шаров и достала из коробки, стоявшей на полке, желтые конверты и поздравительные открытки — «ухажерские письма» от Дэви, как сказала она Сван, и еще телеграммы, присланные ей Джо. Два флакона с бальзамом от ревматизма тоже перекочевали в чемодан; и хотя Леона никогда об этом не говорила, Джош знал, что пройти такое расстояние — по меньшей мере десять миль до фермы — будет стоить ей больших мучений. Но у них не оставалось другого выбора.
Колоду карт Таро Леона также взяла с собой, потом собрала кое-какие вещи в узелок и вынесла его в переднюю.
— Вот, — сказала она Сван, — я хочу, чтобы ты понесла это.
Девочка приняла из рук Леоны ивовый прутик.
— Мы же не можем оставить Плаксу здесь одну? — спросила женщина. — Она не заслуживает того, чтобы мы ее бросили. Тем более что ее работа еще не закончена, — по крайней мере, в будущем она очень понадобится.
Ночью Джош и Сван крепко спали в кроватях, сожалея, что их придется оставить.
Джош проснулся, едва на улице забрезжил мутный серый рассвет. Ветер притих, но оконное стекло на ощупь казалось ледяным. Хатчинс заглянул в комнату Джо и разбудил Сван, затем прошел в переднюю и обнаружил Леону, которая сидела перед холодным камином, одетая в джинсовый комбинезон, два свитера, вельветовое пальто и перчатки. По обеим сторонам от ее стула стояли сумки.
Сам он спал одетым, а сейчас завернулся в длинное пальто, принадлежавшее Дэви. За ночь Леона распорола его и надставила плечи и рукава так, чтобы оно налезло на Джоша, но он все равно чувствовал себя туго набитой колбасой.
— Надеюсь, мы готовы идти, — сказал Джош.
Вошла Сван, одетая в джинсы Джо, темно-синий толстый свитер, длинную куртку и красные варежки.
— Подождите минутку, — попросила Леона.
Ее руки лежали на коленях. Часы-ходики на каминной полке больше не тикали.
— О господи! — сказала она. — Это был лучший дом в моей жизни.
— Мы найдем вам другой дом, — пообещал Джош.
На ее лице промелькнуло подобие улыбки.
— Не такой. В этих кирпичиках — моя жизнь. О господи… О господи… — Ее голова упала на руки, а плечи беззвучно затряслись.
