В середине декабря Кэт приехала в Лондон проследить за тем, как приводят в порядок Сеймур-хаус для Элизабет. Там она обнаружила леди Тирвит, дальнюю родственницу королевы Екатерины. Кэт сразу же не понравилась эта женщина средних лет, с кислой миной, постоянно морщившая нос и державшаяся нестерпимо надменно.
– Кто вы такая? – высокомерно спросила леди Тирвит при виде Кэт.
– Я гувернантка леди Элизабет, – ощерилась та, – и приехала, чтобы подготовить для нее дом.
– Ах да, теперь вспомнила. Что ж, я скоро уеду. Поскольку мой муж при дворе, меня пригласили провести Рождество в Сомерсет-хаусе вместе с герцогиней. – Она пристально сощурила на Кэт голубые глаза. – Вам известно, что говорят про леди Элизабет и адмирала?
Кэт тотчас насторожилась.
– И что же про них говорят? – рявкнула она.
– Что дело идет к свадьбе, – ответила леди Тирвит. – Он оставил среди челяди фрейлин покойной королевы, и люди считают, что это для миледи Элизабет. Многие говорят, что скоро он сделает ей предложение.
– Полный вздор и пустые слухи, – твердо возразила Кэт, однако в душе обрадовалась столь долгожданному подтверждению намерений адмирала. – Она не может выйти замуж без согласия совета.
– Именно так, – кивнула леди Тирвит. – Но ходят разговоры о неких тайных планах… вероятно, это лишь слухи, как вы говорите. Но я подумала, что вам, как ее гувернантке, следует знать и быть начеку.
– Спасибо, – сквозь зубы пробормотала Кэт.
Она испытала колоссальное облегчение, когда через два дня леди Тирвит собрала вещи и уехала, но не прошло и нескольких часов, как прилетело приглашение в Сомерсет-хаус, повергшее ее в смятение. Там, в роскошном зале с резными колоннами и позолоченным потолком, ее сурово ожидала герцогиня Анна, властная и крайне разгневанная.
– До меня дошли крайне тревожные слухи, – повелительно начала она, даже не предложив Кэт сесть. – При дворе и даже в Сити гуляют непристойные сплетни о миледи Элизабет и адмирале.
Кэт похолодела от страха. Кто их распространял? И что важнее – о чем они были?
– Что за сплетни? – спросила она.
– О том, что он вел себя с ней чересчур фамильярно, когда она жила в доме королевы. И будто вы это поощряли…
– Неправда, сударыня! – вознегодовала Кэт.
– Молчать! – прогремела герцогиня. – Я еще не закончила. Мне доложили, что вы поощряли подобную фамильярность, попросту не делая ничего, чтобы этому помешать. Вам есть что возразить?
– Я действительно беспокоилась и пошла к королеве, чтобы попросить ее о помощи, – ответила Кэт. – Но она не восприняла это всерьез, и вам тоже не следует, сударыня, ибо все было совершенно невинно.
«Да простит меня Бог за мою ложь!» – взмолилась она.
– Миссис Эстли, – прошипела герцогиня, – могу вам сказать, что всерьез это восприняли слишком многие. Пошли разговоры среди слуг, и в итоге леди Элизабет, сестра самого короля, стала предметом всеобщих пересудов. Говорят, будто вы оставили ее с адмиралом наедине в спальне.
– Да, была пара случаев, когда он приходил раньше, и я об этом не знала, но, когда я просила его прекратить, он меня не слушал, – оправдывалась Кэт. – Именно тогда я и обратилась к королеве.
Но герцогиня была неумолима:
– Я слышала другое. Меня потрясает, миссис Эстли, насколько вы недостойны заниматься воспитанием королевской дочери! Я решила, что ваше место должна занять другая. А теперь вон с моих глаз.
Кэт повернулась, едва сдерживая слезы от гнева и стыда, и почти выбежала из резиденции герцогини, зная, что эта ужасная женщина, жена лорд-протектора, действительно имела власть лишить ее должности. Ее трясло от несправедливости случившегося и от страха, что герцогиня может исполнить свою угрозу. Она не могла вынести даже мысли, что ее разлучат с Элизабет, которая была для нее как родная, являясь смыслом самого ее существования.
Но хуже всего было понимание, что опасность грозила им всем. Если всплывет хоть малейший намек на то, что случилось в действительности, то их враги – в том числе герцогиня – мгновенно пойдут в атаку. А потом будет Тауэр, плаха – и никакого милосердия.
