По истечении первых недель чувство опасности притупилось. Здесь ей ничто не угрожало – лишь бесконечная монотонная скука. Не было и новостей из дворца. Бедингфилд не обсуждал с ней события в мире, и она понятия не имела, назначена ли дата бракосочетания королевы, – возможно, оно уже состоялось. Писем тоже не было, поскольку ей не разрешалось ни посылать их, ни получать. Элизабет особенно недоставало остроумных, проницательных посланий Сесила.
Однообразие стало ее злейшим врагом, и единственным удовольствием сделалась травля Бедингфилда. По мере того как ослабевал ее страх, Элизабет все больше негодовала на то, что ее держат взаперти без всяких изобличающих улик. А поскольку она не могла выразить протест королеве или совету, все ее недовольство выплеснулось на их орудие – несчастного сэра Генри. Он же, в свою очередь, был полон решимости выполнять приказ, глухой к ее капризам и гневным вспышкам.
Ее перестали радовать даже привычные прогулки в саду, хотя они, по крайней мере, немного облегчали скуку. Меры безопасности, на которых настаивал сэр Генри, доводили ее до отчаяния. Однажды после того, как он на ее глазах терпеливо отпер и запер по очереди шесть ворот, она не выдержала и заорала:
– Ах вы, тюремщик! Да вы надо мной просто издеваетесь!
Обвинение, конечно, было несправедливым, но гнев затмил ее разум. Ошеломленный сэр Генри упал перед ней на колени:
– Сударыня, я простой служащий, назначенный королевой, чтобы заботиться о вас и оберегать вашу светлость от всякого вреда. Надеюсь, вы согласны, что я был добр к вам и оказывал все надлежащие почести?
Его искренность остудила гнев Элизабет.
– Успокойтесь, добрый человек, – утомленно проговорила она. – Я просто устала сидеть взаперти. Я молода, мне хочется выйти в свет, насладиться радостями жизни, а не торчать здесь под гнетом множества правил и ограничений. Хоть это вы можете понять? Или вы позабыли, каково это – быть полным сил и жажды жизни?
Сэр Генри никогда себя подобным образом не чувствовал и потому даже не нашелся что ответить.
– Прошу вас, проявите терпение, – взмолился он.
