— Спасибо за помощь, Скарги, — погладила мефита Лайла, и тот от удовольствия заскрежетал коготочками по плечу. — Одна бы я не справилась. По крайней мере, точно бы не уложилась вовремя, — она повернулась к краю опушки, из-за которой вот-вот должны были показаться олени.
Интересно, удивятся ли Джон с Рэксволдом? С Эрминией-то всё понятно: выжги полкоролевства и, возможно, на её лице мелькнёт тусклый отпечаток изумления. Воинов же радиус заклинания должен впечатлить. Сказать по правде, вампирша не планировала ставить рекорды, да увлеклась плетением чар, но, что намного важнее, проверила теорию с осушением мелких водоёмов. Эксперимент увенчался успехом — это бесспорное достижение.
Однако ни через минуту, ни через пять упряжка не появилась — триумфальный настрой сменился раздумьями. Что-то случилось. По всей видимости, дорвавшийся до вожжей Рэксволд решил полихачить и теперь перевёрнутые, а то и сломанные, сани лежат в сугробе. Или же не стоит себя накручивать и сейчас из-за деревьев покажутся ретивые олени? На крайний случай — Джон, который устало махнёт рукой, чтобы шла к разбитой повозке и израненным животным? Ни-ко-го. Не хотелось думать о встрече с агрессивным существом, но скверные мысли обгоняли друг друга. Довольно ожиданий. Нужно брать ситуацию в свои руки. Как минимум идти навстречу. Прохрустев сапогами по заиндевевшей земле, хмурая Лайла направилась к заснеженному бору.
Чувствуя смену её настроения, сидевший на плече мефит предпочёл стать невидимым. Он всегда так делал, когда Дельвинус начинал ругаться: ведь однажды, за старательные попытки успокоить хозяина, тот запустил в него книгой. Оскорблённый Скарги три дня жил за шкафом. Люди странные. А если сдвигают надглазную шерсть — непредсказуемые.
Борясь с глубоким снегом и тревогой на душе, Лайла наконец обогнула бор. За ним никого не оказалось. Лишь пугающее изобилие следов от одних больших саней и множества малых, что лучами тянулись к распаханной ногами белизне и единым потоком устремлялись вдаль. Под грузом неимоверного потрясения вампирша безвольно осела, а с задрожавших губ сорвалось одно-единственное слово:
— Простите…
Большие сани, некогда позволявшие свободно нестись по просторам, теперь скорее напоминали тюрьму. Упряжкой заправлял «надзиратель» в костяном доспехе. Странники же, с примотанными к груди коленями, сидели позади, среди разбросанной повсюду жареной оленины, которой успели поживиться остальные налётчики перед тем, как разойтись по саням.
Рэксволд прожигал взглядом скрытый под шлемом-черепом затылок, а если нет, сверлил взором широкие плечи варвара, то и дело скрипевшие деревянной спинкой. Раздражённо вздохнув, ассасин прошептал на ухо северянке:
— За каким хреном ты бросила оружие? Ещё и нас на это подбила… Сколько их? Двенадцать? Тринадцать? Справились бы. Где это видано, где это слыхано, чтоб я стоял истуканом, пока меня с ухмылочкой вяжут по рукам и ногам. Боги, на кой чёрт я только тебя послушал…
— Давай тоже ближе, — скосив глаза на Джона, тихо сказала Эрминия.
Следопыт присоседился, насколько позволили тугие верёвки и мешавшийся провиант, а затем внимательно склонил голову.
— Так вот, слушайте… — заговорила северянка. — Суть в том, что нас даже пальцем не тронули. Поэтому мы до сих пор живы и способны сражаться. Воины Гальдгорена — отожранные на мясе быки с толстенной бронёй, размашистыми когтями и яйцами, что потвёрже щита Мархантора будут. Эти ублюдки и медведей не боятся. Зимой, в Неделю Дикокровия, когда во всю славятся предки, они с шатунами в загоне машутся развлекухи ради. Поверьте, нас в любом случае бы скрутили. Только со сломанными руками или рёбрами особо не побарахтаешься. Мы убьём их. Но не в лоб. На привале. Потом вернёмся за Лайлой. Она как раз по нашим следам идти будет. А пока пусть думают, что мы заплутавшие чужестранцы. Хоть немного испуга на мордах стройте, если на вас смотрят…
— И куда нас везут? В рабство? — поинтересовался Джон.
— На забой. У них в конце осени ежегодный праздник. Будут заживо жрать людей. Чем бодрее и свежее, тем задорнее трепыхается жертва. Правда, мясом не ограничатся. Кожу пустят на одежду и барабаны, жилы — на уздечки, а из костей наконечников для стрел понаделают.
Рэксволд поджал губы, покачал головой, неразборчиво угукнул:
— Я ещё подумал, чего они такие добрые. Даже лицо не разбили. Оказывается, берегут мои зубы для детских погремушек. Ясненько.
На спинку сидения легла массивная, бронированная рука, свесившая назад костяные когти. Но это была не угроза. Варвар лишь поудобнее расположился. Казалось, его вообще не волновали перешёптывания позади, иначе он уже хоть раз бы обернулся, явив странникам разверзнутую пасть кабана, в тёмных недрах которой еле заметно блестели глаза.
