Дом был старый и выглядел совсем запущенным. Патрик занес руку, чтобы постучать в дверь, и остановился на пару секунд собраться с духом. В тот момент, когда костяшки его пальцев коснутся деревянной рамы, от Патрика Хедстрёма останется только полицейский. И он будет делать свою работу, невзирая на то, какие чувства она у него вызывает.
Вера открыла почти сразу. Она вопросительно посмотрела на гостя и отступила в сторону, пропуская его в дом. Они прошли на кухню и остановились возле стола. Патрик обратил внимание на то, что Вера даже не спросила его, в чем дело. Похоже, она все уже знала. И теперь его задачей было изложить все так, чтобы причинить ей как можно меньше боли.
Она спокойно смотрела на полицейского. Лишь темные круги вокруг глаз свидетельствовали о том, как Вера оплакивала смерть сына. На столе лежал старый фотоальбом, и можно было не сомневаться, что, заглянув в него, Патрик обнаружил бы множество фотографий Андерса в детстве. Наверное, было жестоко с его стороны беспокоить мать, всего пару дней тому назад потерявшую сына, но Хедстрём усилием воли подавил защитнические инстинкты и сосредоточился на том, за чем сюда приехал.
– Вера, в последний раз мы виделись с вами при трагических обстоятельствах, и я хотел бы начать с того, что от всей души соболезную вашему горю.
Она кивнула в ответ. Нависла пауза. Вера ждала продолжения.
– Понимаю, как вам сейчас тяжело, но моя задача – внести ясность в обстоятельства смерти Андерса.
Патрик уговаривал ее, как ребенка. Ему было важно, чтобы Вера действительно поняла, что он имеет в виду. Он и сам не смог бы сказать почему.
– Мы расследовали смерть Андерса как убийство и полагали, что она неким образом связана с убийством Александры Вийкнер, женщины, у которой, как вы знаете, были любовные отношения с вашим сыном. Но не нашли каких-либо следов предполагаемого убийцы. Более того, до сих пор мы так и не поняли, каким именно образом он лишил жизни Андерса. Картина не складывалась, пока я не обнаружил в его квартире одну бумажку.
С этими словами Патрик выложил на стол фотокопию листка из блокнота Андерса Нильсона, развернув текст так, чтобы Вера могла его почитать. Ее лицо выразило сильное удивление, и она несколько раз перевела глаза с бумажки на Патрика. Потом осторожно взяла улику, повертела в руках, потрогала пальцами. И хрипло спросила:
– Откуда у вас это?
– Из квартиры Андерса, – повторил Патрик. – Вы удивлены, потому что думали, что эта записка есть только у вас, в единственном экземпляре.
Вера кивнула, и Хедстрём продолжил:
– Так оно, в общем, и есть. Но мы нашли блокнот, в котором Андерс написал этот текст, прежде чем вырвать листок, оставив отпечатки букв на следующей странице. И это то, что нам удалось восстановить.
Вера горько усмехнулась:
– Конечно, я на это не рассчитывала. Как все, оказывается, непросто…
– Я примерно догадываюсь, как все происходило, но хотел бы услышать вашу версию.
Она осторожно потрогала бумагу, ощупывая каждую букву, словно читала шрифт для слепых. Потом глубоко вздохнула и начала рассказывать:
– В тот день я, по обыкновению, принесла Андерсу еды. Дверь была не заперта, как обычно. Я позвала немного в прихожей и вошла. Все было тихо. Я увидела его почти сразу, и в это мгновение мое сердце перестало биться. Именно так это ощущалось – полная тишина в груди. Я стала раскачиваться из стороны в сторону, как будто по квартире гулял ветер, чего, конечно, на самом деле не было.
– Почему вы не вызвали ни полицию, ни «Скорую»?
Вера пожала плечами:
– Мне сразу захотелось опустить его на пол. Даже не знаю, каким образом я собиралась сделать это. И только когда подошла ближе, поняла, что все кончено. Мой мальчик мертв.
Поначалу голос Веры дрожал. Но, сглотнув несколько раз, она сумела его выровнять и теперь говорила с леденящим душу спокойствием:
– Записку я нашла на кухне. Вы читали ее, поэтому всё знаете. «Я не могу больше жить… – так там было написано. – Мое существование превратилось в одно затянувшееся страдание». Ну и далее – про то, что все потеряло смысл, и про то, что нет сил бороться дальше… Не знаю, сколько я так просидела, час или два. Затем сунула записку в сумочку, и далее мне оставалось только взять стул, на который он встал, чтобы просунуть голову в петлю, и унести его обратно на кухню.
– Но зачем, Вера? Что это изменило?
Ее взгляд оставался твердым, но по дрожанию рук Патрик понял, что это спокойствие обманчиво. Он представить себе не мог, что должна испытать мать, увидевшая сына висящим в петле с высунутым распухшим языком и вывалившимися из орбит глазами. Эту картину, невыносимую и для него, она, похоже, обречена теперь видеть до конца своих дней.
– Я хотела избавить Андерса от лишних унижений. Всю жизнь люди презирали его. Тыкали в спину пальцами, смеялись и считали себя намного лучше. Что бы они сказали, узнав, что Андерс добровольно лишил себя жизни? Я должна была избавить его от позора и не видела способа сделать это иначе.
– Не понимаю, – лицо Патрика отразило искреннее недоумение. – Почему покончить с собой хуже, чем быть убитым?
