– Да, я явилась туда в пятницу вечером, в надежде пробудить в ней хоть каплю здравого смысла. Объяснить, что она не имеет права одна принимать подобные решения, потому что расплачиваться за это придется нам всем.
– Но она не поняла.
Вера горько улыбнулась:
– Не поняла.
Она поставила на стол пустую чашку (Патрик не выпил свою и до половины), отодвинула ее и положила руки на стол.
– Я уговаривала, умоляла, пыталась донести до нее, как тяжело придется Андерсу, если только она все расскажет. Но Алекс, посмотрев мне в глаза, объявила, что я думаю о своем спокойствии, а не о благе Андерса. Мол, ему станет только лучше, если правда выйдет наружу. Он ведь никогда не просил меня молчать. И еще – что Нелли, Биргит, Карл-Эрик вовсе не ради них с Андерсом решили сохранить все это в тайне, но заботились только о собственной репутации… Только представьте себе, какая наглость!
Глаза Веры блеснули яростью и тут же погасли.
– И в этот момент во мне словно что-то сломалось, – спокойно продолжала она. – Представить только, она обвиняла меня в том, что я не желала добра Андерсу! Во мне будто что-то переключилось, и я стала просто действовать, не раздумывая. Мое снотворное было у меня в сумочке, и я бросила пару таблеток в бокал с сидром, когда Алекс вышла. Еще когда я пришла, она налила мне бокал вина; и вот, как только Алекс снова вернулась на кухню, я сделала вид, что только сейчас обратила на это внимание и предложила ей выпить со мной и расстаться друзьями. Алекс как будто была рада составить мне компанию. Спустя некоторое время она уснула на диване. Я толком не знала, что мне делать дальше. Идея со снотворным пришла мне в голову неожиданно; только потом я поняла, что должна представить все как самоубийство. У меня не было с собой столько таблеток, чтобы дать ей смертельную дозу. Перерезать вены – вот единственное, что я могла придумать на тот момент. Я слышала, что многие делают это в ванне, и вот…
Ее голос звучал монотонно, как будто Вера рассказывала о самых обыденных вещах, а не об убийстве.
– Я раздела ее догола. Я думала, что смогу ее донести… Занимаясь уборкой столько лет, я нарастила мускулы. Но это оказалось невозможно, и тогда я дотащила ее до ванны и перевалила через бортик. Потом перерезала ей вены на обеих руках бритвой, которую нашла там же в шкафчике. Вот уже много лет я раз в неделю убиралась у нее, поэтому чувствовала себя как дома. Потом ополоснула бокал, из которого пила, потушила свет, заперла входную дверь и положила ключ на место.
Патрик был потрясен, но сказал как можно спокойнее:
– Вы ведь понимаете, что теперь должны пойти со мной? Надеюсь, мне не потребуется вызывать подкрепление?
– Нет, – ответила Вера. – Подкрепление вам не потребуется. Я только соберу вещи.
Он кивнул:
– Да, конечно.
Она поднялась, но в дверях снова оглянулась на него:
– Откуда мне было знать, что она беременна? Да, она не пила вина, но что само по себе это значило? Быть может, она просто была осторожна с алкоголем или же собиралась сесть за руль… Откуда мне было знать? Это ведь невозможно или как?
Теперь ее голос звучал умоляюще, но Патрик только кивнул. В свое время она узнает, что отцом ребенка был не Андерс, а сейчас Хедстрём больше всего боялся разрушить доверительность, возникшую между ними. Вере Нильсон еще не раз придется изложить свою историю, прежде чем дело Александры Вийкнер будет закрыто. Но что-то по-прежнему смущало Патрика. Интуиция подсказывала ему, что Вера все еще что-то недоговаривает.
В машине он еще раз развернул предсмертную записку Андерса и внимательно перечитал строки, от которых веяло такой болью.
«Меня все чаще поражает мысль об этой злой шутке. Руками и глазами я могу создавать красоту, между тем как в остальном моя жизнь – сплошное уродство и разрушение. Поэтому последнее, что я сделаю, – уничтожу свои картины. Это нужно для того, чтобы в моей истории появилась хоть какая-то логика. Лучше быть последовательным и производить одну только грязь, чем выставлять себя сложной личностью, каковой я на самом деле не являюсь.
На самом деле я прост. Единственное, чего бы мне хотелось, – вычеркнуть из своей жизни несколько месяцев. Не думаю, что это так уж много. Хотя очень может быть, что я получил по заслугам. Что, если я совершил нечто ужасное в своей прошлой жизни? Хотелось бы верить, что это справедливая расплата. Впрочем, не думаю, что это имеет какое-нибудь значение.
