Иногда Хенрику казалось, что только ради дома она и согласилась за него выйти. Только после того, как он привез ее сюда, их отношения стали по-настоящему взаимны. Что касается Хенрика, его намерения были серьезны с самого начала, с той самой секунды, когда он впервые увидел ее на университетской встрече иностранных студентов. Высокая и светловолосая, Алекс словно была окружена аурой недосягаемости – тем, что только и могло пробудить в Хенрике интерес. И он возжелал ее с силой, на какую только был способен. Он ведь с детства привык получать что захочет.
Родители Хенрика всегда были слишком заняты своим, чтобы уделять сыну хоть сколько-нибудь внимания. Все их время поглощали если не дела фирмы, то бесконечные публичные мероприятия – благотворительные балы, коктейльные вечера и дружеские обеды с партнерами по бизнесу. Хенрику нередко поручали присматривать за младшей сестрой. На прощание мать целовала сына, окутывая его облаком духов, запах которых навсегда остался связан с ней. Зато ему не было отказа ни в чем – в качестве компенсации за недостаток родительского внимания. Но щедрые подарки вручались и принимались одинаково равнодушно. Мальчика будто ласкали из жалости, как собаку, выпрашивающую внимание.
С Алекс все – впервые в жизни – получилось иначе; ее нужно было заслужить. Она покорила Хенрика своей недоступностью и упрямством. Он ее добивался. Розы, обеды, подарки и комплименты – все пошло в ход. И она его не оттолкнула, даже позволила втянуть себя в «отношения» – но будто через силу. И только после того, как Хенрик привез ее летом в Гётеборг и привел в этот дом в Сэрё, Алекс ожила. Теперь она млела в его объятиях и отвечала на поцелуи, и Хенрик был счастлив, как никогда раньше. Тем же летом они и поженились, всего после двух месяцев знакомства. И по окончании учебы во Франции вернулись сюда насовсем.
Прокручивая в памяти те годы, Хенрик не мог не признаться себе в одном. Только занимаясь этим домом, она и выглядела счастливой. Он сидел в большом кресле «Честерфилд» в библиотеке, откинув голову на спинку. Алекс мелькала перед его закрытыми глазами, как в старой кинохронике. Пальцы мяли прохладную, жесткую кожу подлокотников.
Хенрик вспоминал, как по-разному она умела улыбаться. Когда Алекс удавалось купить для дома что-нибудь подходящее из мебели или найти обои, которые она подбирала, вырезав кусок со стены, улыбка была широкой и искренней. Когда Хенрик ласкал ее по щеке или говорил, как ее любит, Алекс тоже улыбалась, хотя и не всегда. Но это была холодная, отстраненная улыбка, которую он со временем стал ненавидеть. Потому что за этой улыбкой Алекс прятала от него свои тайны, и они, как отвратительные ужи, копошились за блестящим фасадом.
Он ни о чем ее не спрашивал – из трусости. Словно боялся тем самым запустить цепочку событий, к которым окажется не готов. Она была рядом – и это главное, потому что позволяло надеяться, что когда-нибудь Алекс будет принадлежать ему вся целиком, а не только телесно. Хенрик молчал, потому что не хотел рисковать.
Он оглядел библиотеку. Все эти книги из букинистических магазинов не более чем декорации. Исключая университетские учебники, Хенрик не мог припомнить случая, когда видел Алекс с книгой. Похоже, ей хватало своих проблем, чтобы интересоваться чужими.
Ребенок – вот было то, чего он действительно в ней не понимал. Стоило заговорить с Алекс о ребенке, и она решительно мотала головой. Якобы не хотела рожать детей для мира, который так несовершенен.
Зато ее мужчину он понимал. Хенрик ведь догадывался, что Алекс каждые выходные наведывается во Фьельбаку вовсе не для того, чтобы побыть там одной, и был вынужден с этим мириться. Их супружеские отношения окончательно умерли больше года назад, и с этим он тоже научился жить. Даже к смерти ее приспособился – правда, не сразу. Но чего Хенрик так и не смог принять, так это того, что Алекс, напрочь отказываясь забеременеть от него, согласилась носить ребенка от другого мужчины.
Для Хенрика это стало кошмаром, заставлявшим его ночами напролет извиваться на потной простыне без малейшей надежды уснуть. Он похудел, глаза запали. Сам себе напоминал резиновый шнур, натянутый до предела и готовый разорваться в любой момент. До сих пор Хенрик Вийкенер страдал молча. И лишь сегодня, закрыв лицо ладонями, разрыдался.
