Ледяная принцесса полностью

Хотя, возможно, она была права и час расплаты пробил. Но, в отличие от нее, он знал, что его судья не будет облечен человеческой плотью. Судить его могло только нечто большее, чем человек, нечто равновеликое его душе. Потому что это существо должно видеть его душу, так думал он.

Поразительно, но противоречивые ощущения могут соединяться, образуя нечто новое. Так любовь и ненависть становятся равнодушием. Жажда мести и прощение – решительностью. Нежность и злоба – печалью, которая может сокрушить человека. Для него она всегда состояла из света и тьмы. Двуликая, как Янус, она то осуждала, то понимала его. Иногда покрывала жаркими поцелуями, несмотря на всю свою неприязнь. Иногда презирала и ненавидела из той же неприязни. Не может быть покоя там, где основы так противоречивы.

Когда он видел ее в последний раз, она принадлежала ему целиком. Никогда он не любил ее так сильно. Она была полностью в его распоряжении, как для любви, так и для ненависти. Без малейшей возможности ответить на его чувства равнодушием.

Раньше это походило на любовь под вуалью – предательской, полупрозрачной, соскальзывающей. Но в последний раз вуаль потеряла свою мистическую силу, и осталась одна плоть. Это сделало ее доступной. Впервые он почувствовал, что может ощущать ее такой, какая она есть. Он трогал ее замерзшие руки и ноги и ощущал душу, запертую в этой ледяной тюрьме. Никогда он не любил ее так сильно. Но теперь пришла пора встретиться с судьбой, один на один. Он надеялся на прощение, хотя и не верил в это.

Ее разбудил телефон. Ну какой нормальный человек будет звонить в это время?

– Эрика.

– Это я, Анна.

Голос звучал настороженно. «Не без оснований», – подумала Эрика.

– Как ты? – Анна ступила на заминированную землю.

– Спасибо, неплохо. Ты как?

– Помаленьку. Как книга?

– По-разному. Продвигается, так или иначе. С детьми всё в порядке? – Эрика решила немного подсластить пилюлю.

– Эмма серьезно простудилась, зато колики у Адриана проходят. Поэтому сегодня ночью мне удалось немного поспать. – Анна рассмеялась, но как-то горько.

Нависла пауза.

– Послушай, нам надо поговорить о доме, – снова послышался голос Анны.

– Согласна. – Теперь горечь слышалась в голосе Эрики.

– Мы должны продать его, Эрика. Если ты не можешь выкупить свою долю, мы сделаем это.

Эрика не отвечала, и Анна продолжила с нарастающей нервозностью:

– Лукас разговаривал с маклером; мы думаем назначить цену в три миллиона крон. Три миллиона, Эрика, ты слышишь? Из них полтора – твои. С такими деньгами ты сможешь писать, ни о чем не думая. Я же вижу, с каким трудом ты сводишь концы с концами. Какие у тебя тиражи? Две, три тысячи? Тебе ведь не так много достается с каждой книги. Это хороший шанс и для тебя тоже, как ты не понимаешь? Ты ведь давно хотела взяться за роман. С такими деньгами у тебя будет время им заняться. Маклер считает, мы должны подождать до апреля – мая, когда интерес к дому поднимется. Но после того как появится объявление о продаже, все будет кончено в две недели. Ты понимаешь, что мы должны сделать это?

Теперь она умоляла, и Эрика прониклась к сестре сочувствием. Вчерашнее открытие в доме Алекс полночи не давало ей спать. Она и сейчас чувствовала себя не вполне оправившейся.

– Нет, Анна, этого я не понимаю. Это же дом наших родителей, мы в нем выросли. Мама и папа купили его, как только поженились. Они любили этот дом, и я его тоже люблю. Ты не можешь сделать этого, Анна.

– Но деньги…

– Плевать я хотела на деньги. Я выкручивалась до сих пор и, думаю, не пропаду и дальше.