Эрика молча кивнула. Она доверяла Патрику, поэтому после этих слов у нее словно гора с плеч свалилась. Машина сгорела, и Эрика много бессонных ночей мучилась мыслью, что родители могли успеть почувствовать охватившее их со всех сторон пламя. Только сейчас она впервые поверила, что это было не так. Горе осталось, но отчаяние ушло прочь. Патрик продолжал вытирать катившиеся из ее глаз слезы.
– Эрика… бедняжка Эрика…
Она взяла его руку и приложила к своей щеке.
– Не надо меня жалеть, Патрик. На самом деле, я никогда не была так счастлива. Это странно, но я никогда не чувствовала такой уверенности в своих силах, как сейчас, рядом с тобой. Нет ничего похожего на неудобство, которое иногда возникает, когда два человека остаются один на один. Отчего это так, ты не знаешь?
– Думаю, оттого, что мы созданы друг для друга.
Эрика покраснела, но не могла не признаться себе, что чувствует то же самое. Она как будто вернулась домой.
Ни о чем не договариваясь, они встали и, оставив стол и посуду на нем как есть, поднялись в спальню.
За окном все так же падал снег.
Было странно снова поселиться в своей девичьей спальне. Комната осталась такой же, как была, между тем как вкусы Юлии изменились, и розочки с кружевами давно перестали быть лейтмотивом ее жизни.
Юлия лежала на спине в узенькой девичьей кровати и глядела в потолок, сложив руки на животе. Все летело кувырком. Жизнь рушилась, и вокруг нее уже громоздились кучи осколков. Создавалось впечатление, будто она всю жизнь прожила в комнате смеха, в окружении зеркал, которые отражали мир не таким, каким он был на самом деле.
Что теперь будет с ее учебой, Юлия не знала. Желание заниматься пропало, и нынешний семестр продолжался без нее. Она не думала, что кто-то заметит ее отсутствие. Чем-чем, а друзьями Юлия всегда обзаводилась с трудом.
Сейчас ей больше всего хотелось навсегда остаться в этой розовой комнате и пялиться в потолок, пока не станет седой и старой. Биргит и Карл-Эрик не осмелятся ей в этом помешать. Она сможет провести здесь остаток жизни, если захочет. Ничто так не способствует щедрости, как нечистая совесть.
Юлия как будто шла сквозь толщу воды. Каждое движение давалось тяжело, и звуки доносились до нее будто через стенку. Но так оно было не всегда. Поначалу Юлию переполняла злоба, которую она могла сдерживать, и ненависть – настолько сильная, что иногда ей самой становилось страшно. Она и теперь ненавидела, но скорее разумом, чем сердцем. Она так привыкла презирать себя, что почти физически ощутила, когда ненависть вдруг поменяла направление и обратилась вовнутрь. Ненависть пробила большую брешь в ее груди. Старым привычкам трудно изменить, и Юлия довела умение презирать себя до совершенства.
Она огляделась. На столе стояла фотография ее и Алекс. Юлия потянулась за ней, насколько доставали руки, изорвала на мелкие кусочки и выбросила. Ее собственный взгляд на этом снимке – вот чего Юлия не могла вынести. Алекс была такая же холодная и красивая, как всегда, а вот гадкий утенок рядом с ней смотрел на сестру такими восторженными глазами, что делалось тошно. Она не верила, что Алекс может допустить ошибку, и в глубине души питала надежду, что когда-нибудь вылупится, как куколка из кокона, из своего безобразного тела и станет такой же обворожительной и уверенной в себе, как Алекс. Какая наивность и какой стыд! Последний сопровождал ее всю жизнь. Юлия до сих пор спрашивала себя, о чем они там шепчутся за ее спиной? Неужели до сих пор смеются над бедной глупышкой Юлией…
Осторожный стук в дверь заставил ее перевернуться на другой бок и свернуться в позе эмбриона. Она знала, кто это.
– Юлия, открой. Мы волнуемся за тебя. Не хочешь спуститься вниз?
Она не ответила Биргит – внимательно изучала прядь волос, крутя ее между пальцами.
– Юлия, милая… – Биргит села за письменный стол и повернулась к дочери. – Понимаю, что ты зла, может быть, ты нас ненавидишь. Но поверь, я не хотела причинить тебе вред.
Юлию немного утешил потрепанный вид матери. Биргит выглядела так, будто не спала много ночей. Возможно, так оно и было. Новые морщины образовали «птичьи лапки» в уголках глаз. Похоже, подтяжку, которую она запланировала себе в подарок на шестидесятипятилетие, придется сделать раньше. Биргит подвинула стул ближе и обняла дочь за плечо. Юлия стряхнула руку матери, да так, что та отпрянула.
– Дорогая, мы все любим тебя. Ты знаешь это.
Обе они всё знали, поэтому скулеж был ни к чему. Биргит понятия не имела, что такое любовь. Хотя Алекс она действительно обожала. Одну Алекс.
– Нам нужно поговорить, Юлия. Мы должны поддерживать друг друга.
Голос Биргит сорвался. Юлия спрашивала себя, сколько раз мать жалела, что умерла Алекс, а не она, Юлия.
Она внимательно следила за тем, как Биргит поднималась, отодвигала стул. Прежде чем закрыть дверь, бросила на дочь последний, умоляющий взгляд. Юлия демонстративно отвернулась к стене. Дверь за Биргит тихо закрылась.
