Вся таверна слушает затаив дыхание, а Ребекка рассказывает дальше. Ворвавшись в дом, те двое поспорили о том, стоит ли шуметь и стоит ли вообще делать ей больно. В конечном счете Бёрджес помог ей встать, потому что сама она это сделать была не в состоянии. Перед глазами у Ребекки плавали черные пятна, сил сдвинуться с места у нее не было. Они охотно ее отнесли. Прямо в спальню.
Ребекка наполовину ослепла, ее тошнило, у нее кружилась голова от удара, и она с трудом понимала вопросы, которыми они ее бомбардировали.
«Когда твой муж вернется?»
«Прекрати шуметь. Ты же не хочешь разбудить детей, правда?»
«Где фонарь?»
Ребекка постаралась им объяснить, что Айзека дома нет. И еще несколько недель не будет. Им лучше уйти. Пусть позже придут. Она не понимала, что происходит. Почему они стаскивают с нее туфли. Почему снимают чулки. Конечно, она не хотела будить детей. С чего бы? Ей понадобилось два часа, чтобы их уложить. Фонарь? Есть ли у нее фонарь? Она не помнила. Голова у нее гудела. Перед глазами все плыло.
Слушать ее мучительно. Чувствовать, как у нее встает комок в горле. Видеть, как она вытирает нос рукавом блузки. Ненавижу этих судей за то, что они заставляют ее делать такие вещи. Но она не отступает. Она ничего не скрывает и продолжает свой рассказ.
Ребекка начала отбиваться, только когда они бросили ее на кровать. Лежать было гораздо больнее, чем стоять. Только когда они раздели ее до рубашки, она начала понимать, что происходит. А к тому времени было уже слишком поздно.
Голос Ребекки становится тише по мере того, как она приближается к концу своей ужасной истории.
– Первым за меня взялся Джошуа Бёрджес, – говорит она.
До того момента Бёрджес вел себя сдержанно. Держался позади, когда Норт тащил ее в спальню, тихо наблюдал со стороны, пока Норт ее раздевал. Это он раздвинул ей ноги. А Норт придерживал ее, распростертую на кровати, пока Бёрджес медленно, методично снимал одежду. Ботинки. Шерстяные носки. Потом он оторвал кружевную оборку ее рубашки, чтобы завязать себе волосы. Что дальше было с ее рубашкой, Ребекка не помнит, но когда он на нее залез, рубашки уже не было.
Я в жизни еще не видела, чтобы в зале суда было так тихо. Свидетельство Ребекки вызывает ужас. Она ни о чем не умалчивает. Она не думает о скромности, не пытается уберечь свою репутацию. Она решила потрясти и шокировать соседей, которые так рвались поприсутствовать на ее публичном унижении. Хочет наказать их за любопытство. И мне кажется, Айзек впервые услышал ее рассказ целиком, потому что то его трясет от гнева, то он плачет, не скрывая слез.
– Мне было больно. – У Ребекки наконец срывается голос.
Мне хочется броситься к Ребекке, обнять ее и прижать к себе, как прижимаю своих дочерей, когда они болеют или им больно. Мне хочется защитить ее от этой ужасной необходимости выворачивать себя наизнанку.
Ребекка выбирает точку на стене за Обадией Вудом и утыкается в нее взглядом. Голос ее становится монотонным, из него исчезают все потрясения, вся боль. Дальше она рассказывает так, будто говорит с нами из другой комнаты, из другой страны.
Бёрджес свое дело сделал быстро, крякнул что-то в подушку возле ее головы и скатился с нее, а вот Норт хотел ее наказать. Покорности ему было мало. Когда слепящая боль у нее в голове утихла, когда она перестала биться в постели, перестала умолять их уйти и замолчала, он занялся делом. Он постарался лишить ее присутствия духа, так что под конец ей хотелось сбежать из собственного тела.
Предательница. Шлюха. Любительница индейцев. Иезавель. Искусительница. Развратница. Во всем этом, и не только в этом, он ее обвинял.
Ребекка поднимает дрожащую руку и кладет на левую грудь.
– Он меня хлестнул сюда, – говорит она. – Снова и снова, в результате Бёрджесу пришлось держать меня коленями, чтобы я лежала неподвижно. Вскоре я вообще ничего больше не чувствовала, кроме того, как он хлещет меня по груди. И при этом повторяет «любительница индейцев». Я не могла кричать, – выдохнула она, заливаясь слезами. – А вдруг бы я разбудила мальчиков? Вдруг они бы прибежали в слезах? Что бы я им сказала? Что бы эти люди сделали с моими детками?
Потом Норт ее насиловал, а Бёрджес прижимал ее руки к кровати, чтобы она не могла царапаться или драться. Когда он наконец утомился, уже была глубокая ночь.
«Ни слова об этом мужу, и вообще никому, поняла?» – произнес Норт, натягивая брюки усталыми движениями хорошо поработавшего человека. Она это заслужила, сказал он, потому что привела в город индейцев после того, как ополчение столько сил потратило, чтобы отогнать их подальше в глушь. У них не осталось выбора, надо было ее проучить. Так сказал ей Норт, утирая со лба пот.
Они оставили Ребекку одну, голую, в слезах, на испачканных простынях. Она лежала, не в силах пошевелиться, и слушала, как они топают по коридору к двери и смеются, передразнивают то, как она просила их перестать. На один мучительный момент они остановились под лестницей, и сердце у Ребекки лихорадочно забилось в груди – она испугалась, что они пойдут искать ее детей. Но не пошли.
