Эфраим всю ночь шептал мне на ухо строки из Песни песней, чтобы успокоить. Эти древние слова изумляли меня тем, насколько глубоко они воплощали любовь.
– Вся ты прекрасна, любимая, – повторил он и снова притянул меня к себе.
Эфраим, как и обещал, не пытался соблазнить меня в первые дни и недели нашего брака. Он терпеливо ждал. Целовал меня, когда хотел, и прижимал меня к себе каждую долгую холодную ночь. Подождал, пока не придут мои месячные, а потом подождал еще, пока мы не начали уже сходить с ума от желания. Сначала я гадала – может, он хочет точно удостовериться, его ребенка я понесу или не его. Наверняка для мужчины такие вещи имеют значение. Но скоро мне стало ясно, что он хочет, чтобы удостоверилась я. Чтобы знала, как обстоит дело. Чтобы снять вопрос, который мог провисеть над нами всю жизнь. И через неделю после нашего брака мы всё узнали. На несколько дней это сделало жизнь проще. У нас появился шанс научиться жить вместе без давящего напряжения оттого, что мы еще не стали настоящими мужем и женой. Но вскоре месячные у меня кончились, пришел январь, а с ним холод, какой бывает только в этом месяце. Январь принес зиму и заставил нас засесть дома, наружу мы выбирались только на короткие мгновения. Он заставил нас постоянно находиться вплотную друг к другу.
Как Эфраим и обещал, принятие решения он оставил мне. И поскольку я не знала, как уступить, я ждала слишком долго. А он все равно не жаловался. Но прошлой ночью, готовясь лечь в постель, я наконец все осознала. Мы были женаты уже месяц, и за это время Эфраим Баллард показал, что он за мужчина. Мне уже нечего бояться. Пора решить, какой женой я буду.
Так я и сделала.
Но сначала я принялась тянуть время, сидя на табуреточке перед огнем и расчесывая волосы.
Я подождала, пока он разденется догола – как всегда – и залезет в кровать. Несколько долгих моментов я позволила ему сидеть и смотреть на меня. Позволила обвести взглядом все, что было взгляду доступно. Потом я положила щетку, подошла и встала перед ним. Наверное, по моему лицу все было понятно, потому что он вдруг замер. Даже вздохнуть не мог. Мы не отрывали друг от друга глаз, и я спустила рубашку с одного плеча.
– Ты уверена? – спросил Эфраим хриплым голосом.
В ответ я спустила рубашку и со второго плеча тоже. Тонкая ткань скользнула вниз, на пол. Он смотрел и ничего не говорил. Молчание тянулось долгие, несчетные секунды. Но когда Эфраим Баллард все-таки нашел голос, я поняла, почему он выбрал Песнь песней, чтобы учить меня читать. Сами эти слова были как азбука, безупречный и дивный пример того, как мужчине следует в самый первый раз вести свою жену в постель. И Эфраим, как Соломон, начал сверху и двинулся вниз вдоль моего тела, раскрывая смысл строк, которые в последний месяц я так старательно выписывала в свою тетрадь. Слова, которые казались практичными и даже крестьянскими, вдруг стали чувственными.
Эти слова он шептал мне на ухо прошлой ночью, пока я отдавалась каждому его взгляду и прикосновению, а тем временем вокруг нас одобрительно ревел начавшийся шторм. Мне еще никогда не было так тепло. Я никогда не чувствовала себя настолько в безопасности. А потом, несколько часов спустя, он притянул меня к себе еще крепче, будто боялся, что я выскользну из нашей постели и разрушу чары. Он снова зашептал те слова, чтобы разжечь это вновь разбуженное желание, чтобы оно разгорелось до пламени, которое поглотит нас обоих.
Для зимы подходят печальные сказки.
– Господи, ненавижу зиму, – говорю я, закрывая дневник и массируя виски кончиками пальцев. Это одновременно и молитва, и проклятие, но ни за то, ни за другое я не испытываю чувства вины. У нас почти две недели сплошь холод и снег, и долгое давящее уныние.
