Но даже говоря это, я понимаю, что муж прав. Как всегда.
Эфраим сжимает губы.
– Парень здесь не по своей воле. Он боится.
Барнабас приехал на телеге. В последнее время он приезжал к нам верхом, но это он в гости заезжал. На телеге – той самой, с железной петлей на боковой стенке, – я видела его всего дважды.
Барнабас спрыгивает с козел, а Эфраим с угрожающим видом делает шаг ему навстречу. У Барнабаса лицо такое, будто он галлон уксуса выпил. Он снимает шляпу. Хлопает себя по бедру. Смотрит в небо. Щурится. Качает головой, будто спорит со Всевышним.
– Ты зачем приехал? – требовательно интересуется Эфраим.
Я впервые вижу, что Барнабасу Ламбарду не по себе.
– Я здесь, чтобы арестовать вашего сына за убийство Джошуа Бёрджеса, – неохотно выдавливает он.
У Эфраима голос низкий и угрожающий.
– Которого. Сына.
Ответ на этот вопрос явно мучает Барнабаса, будто битое стекло на языке, которое он с трудом пытается выплюнуть.
Наконец он переводит взгляд на меня, будто умоляя о помощи, но тут ему помощи не видать. Не сегодня.
– Сайреса.
Всю свою жизнь наш старший ребенок на самом деле хотел только одного: отправиться в море. Я подозреваю, что Сайрес хотел бы стать пиратом, пусть даже он ни за что в этом не признается. Взбираться по снастям в «воронье гнездо» на мачте и смотреть на неведомые страны. Жить жизнью, полной приключений, соленого воздуха, морских просторов, грозить кулаком надвигающимся с горизонта штормам. Но такого будущего он лишен, и приходится плавать по Кеннебек, перегоняя бревна с отцовской лесопилки в порты ниже по реке. Зимой же Сайрес заперт на суше, и единственное его утешение – это Милл-Понд, куда ходит рыбачить почти каждый день.
И вот мы вчетвером плетемся туда его искать. Эфраим. Барнабас, который выглядит так, будто он бы лучше ведро дымящихся внутренностей съел. Я. И Долли. Она увидела, что Барнабас приехал, – конечно же увидела, она его вечно выглядывает, как первые христиане, ждавшие второго пришествия Христа. Так что, как только мы прошли мимо калитки в саду, она вылетела из передней двери, вытирая руки кухонным полотенцем.
Но Долли необыкновенно чутка для своих семнадцати лет и сразу понимает – что-то не так. На ее вопросы никто не отвечает, и она уже злится.
– Куда мы идем? – спрашивает она. – Почему он здесь? Почему мне никто не отвечает?
Я бросаю дочери предупреждающий взгляд, который заставляет ее проглотить следующий вопрос, и вижу, как гнев ее мгновенно превращается в страх. Она наконец понимает.
– Он не посмеет, – шепчет Долли. Она изо всех сил вцепляется мне в руку. – Не посмеет!
– Чтобы как следует узнать мужчину, нужны десятилетия, Долли. А с этим мужчиной ты всего несколько недель знакома. Лучше не строй предположений о том, что он будет, а чего не будет делать.
Это тяжелый урок, но лучше ей выучить его сейчас.
Долли умолкает и идет за мной по пятам по узкой тропе. Эфраим впереди. Барнабас оглядывается на меня с таким видом, будто его ведут в лес как жертву для ритуального жертвоприношения. Вполне возможно, моему мужу приходила в голову такая мысль, но в основном, думаю, он хочет проверить, хватит ли Барнабасу храбрости выполнить свое задание.
Пруд Милл-Понд находится в полумиле к северу от нашего дома, посреди лугов – небольшой, всего два акра, но в середине довольно глубокий, и там водятся сотни синеспинных гольцов. Сайрес обнаружил этот пруд одиннадцать лет назад, через день после того, как мы сюда переехали, и тут же его застолбил. Сейчас он стоит в центре пруда – лед там толщиной в два фута, – и в каждой руке у него по удочке. Он держал полынью открытой всю зиму, края у нее зазубренные от постоянного обкалывания топориком.
Первым Сайрес видит отца и приветствует его широкой улыбкой. Но потом на опушку выходит Барнабас. И я. А потом еще Долли. Улыбка у него на губах тает. Я замечаю, как взгляд у него становится острее, руки, держащие удочки, сжимаются в кулаки. Он явно понял, зачем мы сюда пришли.
Сайрес раздраженно морщится.
Безмолвно проговаривает какое-то ругательство, которое никогда никто не услышит.
Кивает.
Потом он вытаскивает удочки из воды и направляется в сторону берега. Мы наблюдаем за тем, как он собирает свои рыболовные принадлежности – ведро, удочки, леску, крючки – и идет к нам.
Сайрес роняет вещи к ногам Эфраима, а потом делает молниеносную серию жестов: тычет большим пальцем в себя, прямой ладонью рассекает воздух, будто пытаясь сказать «не делал», а потом подносит кулак к шее сбоку, изображая, будто держит узел петли.
– Я знаю, – говорит Эфраим. – Но Барнабас вот думает, что это ты.
– Нет, не думаю. Но мне приказали тебя арестовать. Суд прислушался к тому, что сказал доктор Пейдж. – Он поворачивает голову и гневно смотрит на меня, будто мне давно следовало сообщить все, что я знала об этой драке. – И постановил тебя привезти.
Сайрес внимательно рассматривает Барнабаса, потом поворачивается к Эфраиму и машет рукой – мол, можешь его допрашивать.
– И куда ты собираешься его везти?
