Единственное отличие средневековых пыток от современных заключается в том, что сейчас пытки и жестокие казни окружены завесой секретности, а в Средние века – проводились публично. Этому есть рациональное объяснение. Современное государство манипулирует гражданами, запугивает их – посредством СМИ. Пример такого открытого, откровенного запугивания мы наблюдали в апреле и мае 2020 года в Москве, в разгар ковидного кризиса. А во времена Аввакума не существовало ни газет, ни телевидения, и публичные казни использовались как средство манипуляции, психологического давления на подвластные толпы.
Когда старообрядцев начали сжигать на площадях – это были прежде всего пропагандистские акции, наглядные и вдобавок сравнительно дешёвые. Тем более что сжигали, для большего эффекта, обычно сразу нескольких; бывало, жгли и десятками.
Перед сожжением приверженцев старой веры всевозможными способами пытали, иногда долгими месяцами, а то и годами, особенно если речь шла о священниках известных и авторитетных. Никонианской инквизиции было выгодно иметь как можно больше перебежчиков, таких как Иоанн (Григорий) Неронов, и использовать их в своих целях. В 1666–1667 годах Неронов несколько раз посещал Аввакума в разных монастырях Москвы, уговаривал уступить. Работала известная технология «злой следователь – добрый следователь». Инквизиторам нужны были не только палачи, но и предатели-переговорщики с хорошо подвешенным языком. А Неронов, как и сам Аввакум, был талантливым проповедником, златоустом.
Помимо известных пыток – подвешивания на дыбе (виске), отрезания языков и отрубания конечностей – применялись и изощрённые: например, избиение говяжьими жилами или шелепой – специальной дубинкой с плоским расширяющимся концом.
Самой распространённой пыткой считалось избиение кнутом – оно доставляло страдания, но сохраняло жизнь, и даже не сильно калечило пытаемого; по этому поводу была сложена палаческая поговорка: «Кнут не ангел, души не вынет, а правду скажет».
Однако француз Фуа де ла Нёвилль, побывавший в 1689 году в Москве и написавший через десять лет на родине книгу об этом путешествии («Любопытное и новое известие о Московии», 1698 г.), описывает наказание кнутом как страшное: «Удары начинают наносить ниже шеи, от плеча до плеча; палач бьёт с такой силой, что вырывает с каждым ударом кусок кожи толщиной с сам кнут и длиной во всю спину. Большинство после этого умирают или остаются искалеченными».
А вот рассказ каторжника, битого кнутом, в «Записках из мёртвого дома», написанных Достоевским под впечатлением от заключения в Омском остроге, – четыре года (1850–1854) он провёл на каторге, будучи сослан туда по делу петрашевцев:
«Тимошка[4] раздел, положил, кричит: “Поддержись, ожгу!” – ждут: что будет? Как он мне влепит раз, – хотел было я крикнуть, раскрыл было рот, а крику-то во мне и нет. Голос, значит, остановился. Как влепит два, ну, веришь иль не веришь, я уж и не слыхал, как два просчитали. А как очнулся, слышу, считают: семнадцатый. Так меня, братцы, раза четыре потом с кобылы снимали, по получасу отдыхал: водой обливали. Гляжу на всех выпуча глаза да и думаю: “Тут же помру…”»
«Кобыла» тут – это деревянный станок или бревно, к которому привязывали наказываемого.
Казнили не только через сожжение, но и четвертованием – отрубанием головы, рук и ног, а также колесованием: ломали руки и ноги, затем привязывали спиной к тележному колесу и поднимали на столбе, и в таком виде оставляли, пока несчастный не испускал дух; тело затем не убирали, и мёртвую плоть исклёвывали птицы.
Четвертование широко применялось и в Европе, причём было более жестоким: например, в Англии в те же времена осуждённого за государственную измену сначала вешали, но в разгар агонии верёвку перереза́ли, и преступнику, ещё живому, вспарывали живот, и только потом отсекали голову и разрубали тело. Посмотреть на это действо сходились огромные толпы, для зрителей строили специальные трибуны, а люди побогаче покупали себе места у окон ближестоящих домов; места на балконах стоили дороже.
Наконец, страшным наказанием считалось сидение в каменном мешке, в «каменной каюте», или «молчательной келье». Такие кельи имелись во многих монастырях; обычно туда помещали вероотступников и еретиков. Узника замуровывали, оставляя лишь отверстие для передачи пищи и воды, и он мог сидеть там десятки лет, не видя солнечного света и постепенно лишаясь рассудка. Часто кельи были такими маленькими, что узник не мог выпрямиться в полный рост ни стоя, ни лёжа, и спал в полусогнутом состоянии. Некоторым надевали на шеи «рогатки» – деревянные либо железные обручи и колодки. Имея на себе рогатку, узник мог спать только в сидячем положении.
Аввакума и его товарищей приговорили к сидению в земляной тюрьме, или «яме»: вкопанном в грунт крытом деревянном срубе.
Русский термин «сгноить», то есть насильственно подвергнуть гниению заживо, как раз и означает сидение в «яме».
