Аввакум почувствовал ветер перемен – и отправил письмо новому царю Фёдору Алексеевичу, попросил помиловать его и отпустить на волю.
Поколебавшись, царь Фёдор приказал перевести пустозёрских сидельцев в монастыри Архангельска и Вологды, но вскоре передумал – и отменил своё решение.
Как обычно, при слабосильном и малолетнем царе борьба придворных партий резко обострилась. Фактически страной управляла царевна Ирина, но реформаторы тоже были сильны: за них играл и учитель царя Симеон Полоцкий, и патриарх Иоаким, и представители многих знатных боярских родов, недовольные очередным возвышением Милославских. Вопросы веры в этих политических интригах играли второстепенную роль: если ты мой враг и ты – за старую веру, то я, значит, буду за новую.
В результате Милославские упустили свой исторический шанс: в 1679 году царевна Ирина умерла, царь Фёдор приблизил к себе Симеона Полоцкого, а через год женился на Агафье Грушецкой, девушке польского происхождения. Царица Агафья осталась в истории как сторонница польской моды, склонявшая придворных к тому, чтобы стричь усы и бороды. Сама она носила «польскую шапочку» – женский головной убор, частично открывающий волосы. Другого вклада в культуру Агафья не сделала, просто не успела: через год после свадьбы родила первенца, Илью Фёдоровича, и умерла от родильной горячки, а вскоре умер и младенец.
Так или иначе, на рубеже 1670–1680-х годов, благодаря усилиям Симеона Полоцкого и влиянию на царя его польской жены, возобновилась вестернизация русского общества, а надежды на возвращение старой веры рухнули.
В том же 1679 году произошло невероятное событие: за десять лет землянка Аввакума полностью обветшала и почти разрушилась.
Сгнить должен был узник – но сгнила его тюрьма; а узник продолжал жить и действовать. В философском и метафизическом смысле это, конечно, оглушительный факт. Тюремный сиделец пережил собственную тюрьму!
Темница сгнила не только и не столько из-за вечной мерзлоты – она сгнила, потому что узник презрел её, преодолел её. Темница сгнила, потому что в ней больше не было никакого смысла: даже запертый – узник остался свободным.
Человек глубоко верующий, прошедший через десятки лет опыта молитвенного труда, – защищён своей верой. Такую же защиту имеет человек действующий, всецело поглощённый работой, направленной на достижение конкретных целей. Аввакум был – и верующий, и действующий.
Тюрьма его не сломала, а сломалась сама. Сидение в яме не ослабило Аввакума, а укрепило.
Писателя или поэта бессмысленно сажать в тюрьму. Ограничить его творческую свободу невозможно в принципе. Писателя можно только убить. Писатель одинаково опасен и на воле, и в тюрьме.
В некоторых случаях тюрьма, наоборот, оказывается даже более комфортным для писателя местом. Лимонов – парадоксов друг – называл годы своего тюремного сидения «лучшим временем в жизни».
Даже отобрав у писателя бумагу и чернила, его нельзя остановить – он будет сочинять в уме и запоминать, либо царапать на стенах своей камеры. Так действовал Даниил Андреев, придумавший бо́льшую часть «Розы мира» в период тюремного заточения во Владимирском централе и затвердивший куски текста наизусть, а потом, после освобождения, сумевший их воспроизвести по памяти.
По словам Солженицына, он в годы сидения в лагере заучивал наизусть огромные фрагменты своих текстов; а когда освободился, почти всё вспомнил и восстановил на бумаге.
Творческая свобода для писателя важнее физической. По существу, он вовсе лишён физической свободы, даже если пребывает на воле: книга подчиняет его целиком.
В случае с другими артистами и людьми творчества всё не так однозначно. Архитектор, скульптор, музыкант, кинорежиссёр не могут творить в тюремной камере. Писатель или поэт – могут.
Писатель тюремной традиции – тот, кто познал весь круг унизительных мытарств: следствие, суд, приговор, этапирование к месту заключения – в тюрьму, в лагерь, в ссылку.
Писатель тюремной традиции пишет в тюрьме, но не обязательно – про тюрьму; и не обязательно он пишет художественные произведения – это могут быть и статьи, и работы философские, социологические, публицистические. В этом смысле тюремными писателями были и Ленин, и Сталин.
Русская тюремная литературная традиция наиболее мощная – но не уникальная. В тюрьме придумывали или писали свои книги Оскар Уайльд, де Сад, Луи Фердинанд Селин, Жан Жене. В тюрьме написаны тетради Антонио Грамши. В тюрьме немецкий политик и философ Август Бебель написал уже упомянутую нами культовую книгу «Женщина и социализм», имевшую громадное влияние на умы молодёжи в начале ХХ века.
После Аввакума – Сухово-Кобылин, затем Достоевский и Чернышевский. В следующем, ХХ веке, число резко увеличивается: Солженицын, Шаламов, Даниил Андреев, Лев Гумилёв, Евгения Гинзбург, Бродский, Алешковский, в ХХI веке – Лимонов. Не так много – но и не мало, и имена – сплошь блестящие, отборные.
