Однако на этой трудной ниве есть ещё один первопроходец, и это не Евтушенко и не Солженицын, а Виктор Некрасов. Его повесть «Кира Георгиевна» вышла в «Новом мире» Твардовского в 1961 году, в июньском номере. В отличие от молодого наглеца Евтушенко и дебютанта в литературе, рязанского учителя Солженицына, Некрасов в то время уже был известным писателем – автором романа «В окопах Сталинграда» и лауреатом Сталинской премии. В повести «Кира Георгиевна» Некрасов коротко, но прямо описал арест в 1937 году первого мужа своей героини, и его возвращение спустя 20 лет. Упоминаются слова и выражения «север», «Магадан», «Колыма», «зека», «барак», «гражданин начальник», «просидел полжизни», «зазря посадили». Сюжет: вернувшийся некстати бывший муж совершенно не нужен своей жене (Кире Георгиевне), никак не вписывается в её новую благополучную жизнь; он сам это понимает – и уезжает. Он встречается с друзьями по лагерю – они не в обиде на советскую власть, они считают, что отсидели справедливо, «за дело». Они ни в коем случае не враги социализма. Отсидели, вышли, теперь хотят жить заново. Умная, лаконичная психологическая повесть, первый советский литературный портрет отсидевшего лагерника, первый подход, пока осторожный, к огромной проблематике. «Кира Георгиевна» не стала сенсацией, но, с подачи Твардовского, заявила тему. Дорога была проторена, дверь – открыта; вышедший следом «Один день Ивана Денисовича» пошёл по тропе, уже пробитой.
Рассказ Солженицына ознаменовал бурный ренессанс тюремной прозы, сложенной по лекалам Аввакума: более или менее рядовой гражданин оказывается под ударом государственно-административной системы и испытывает на своей шкуре всю её циничную безжалостность.
И вроде бы эта традиция – описания мучений, страданий, мытарств, смертей, всевозможных несправедливостей – должна была восторжествовать. У Твардовского в «Новом мире» лежала уже и подборка «Колымских рассказов» Шаламова. Но тут заиграли политические резоны. В октябре 1962 года разразился Карибский кризис, поставивший СССР и США на грань ядерной войны. Атомного пожара удалось избежать с большим трудом. Коллеги по Политбюро поспешили сместить Хрущёва. С его уходом десталинизация была свёрнута, публикация сенсационных тюремно-лагерных свидетельств – прекращена. Солженицына напечатали, но Шаламова – не успели.
«Оттепель» закончилась, примерно с 1965 года гайки стали вновь завинчивать, и русская тюремная литература на время пришла в упадок.
А вот «поводы» для тюремной литературы – никуда не делись. В феврале 1964 года арестовали поэта Иосифа Бродского; он был сослан в Архангельскую область.
В ссылке Бродский пробыл полтора года, будучи молодым и полным сил человеком 25 лет. (Между прочим, Бродский, как и Лимонов, говорил, что ссылка была одним из лучших периодов его жизни.) Из ссылки он вернулся в ореоле мученика, гонимого властями; потом он напишет знаменитое «Я входил вместо дикого зверя в клетку, выжигал свой срок и кликуху гвоздём в бараке».
Отбыв в эмиграцию, поэт сохранил ореол пострадавшего, но при этом, парадоксально, антисоветчиком не сделался, и публично не произнёс ни единого плохого слова про Советский Союз. Известен его афоризм: «Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы».
Зато Солженицын стал профессиональной жертвой и самым известным антисоветчиком. Ему удалось выгодно продвинуть статус «русского тюремного писателя» на западный рынок, превратить в бренд, в ходовой товар, и на этом всемирно прославиться.
Впрочем, западная общественность узнала о существовании сталинских лагерей вовсе не от Солженицына, а гораздо раньше.
Ещё в середине тридцатых в Англии и США вышли книги советского учёного-ихтиолога Владимира Чернавина, специалиста по вылову рыбы в северных водах. В 1930 году Чернавин был арестован, сидел на Соловках, затем в Кандалакше, – и оттуда сумел сбежать в Финляндию, причём вместе с семьёй; перебрался в Англию, работал в Британском музее, и опубликовал несколько книг воспоминаний, гневно разоблачающих большевистскую систему. Книги Чернавина имели ходкие названия – например, «Я говорю от лица всех молчащих советских заключённых».
И сам Солженицын в книге «Бодался телёнок с дубом» («Четвёртое дополнение» от 1974 года) прямо признаётся: «Сейчас тут, на Западе, узнаю́: с двадцатых годов до 40 книг об Архипелаге, начиная с Соловков, были напечатаны здесь, переведены, оглашены – и потеряны, канули в беззвучие, никого не убедя, даже не разбудя. По человеческому свойству сытости и самодовольства: всё было сказано – и всё прошло мимо ушей».
Из этого мы можем сделать вывод, что лагерные разоблачения самого Солженицына прогремели не потому, что были исключительными по материалу и качеству изложения, – а потому, что появились в нужный момент, оказались востребованы политической конъюнктурой.
