Портреты Тишайшего показывают нам щекастого, круглолицего мужчину с печальным, задумчивым, неуверенным взглядом. Такому человеку не хочется подчиняться. Скорее, возникает желание сказать ему что-то хорошее, развеселить анекдотом или дать совет.
Его сын Пётр родился в 1672 году; в тот же год протопоп Аввакум, сидя в пустозёрской яме, в утлом лучинном свете приступил к написанию «Жития».
Своей книгой Аввакум увековечил всё царствование Тишайшего, а если взглянуть шире – и конец допетровской Руси, её последние времена, ознаменованные чумой, кострами никонианской инквизиции, соляными бунтами, солнечным затмением и концом света – всеми ожидаемым, но не состоявшимся.
Тут становится ясно, что именно раскол предвосхитил появление Петра. Раскол – создал Петра. Церковь распалась, вера зашаталась, не на что было опереться. Треснул самый фундамент. Петру пришлось с нуля закладывать новый.
Одновременно правление Алексея Тишайшего – время торжества «западников»: католиков, латинян, униатов, агентов влияния западноевропейской цивилизации. Воздействие осуществлялось как напрямую, так и опосредованно, через учёных греков, сильно зависимых от католической Европы.
Слабый отряд не может выжить сам по себе – и, чтобы победить, заключает союз с сильным отрядом. Так и греческая церковь, слабая, если не ничтожная, в политическом и финансовом отношении, активно маневрировала, ища союза то на западе, то на востоке, пытаясь выжить путём многочисленных компромиссов.
Табак, опиум и карточные игры были завезены в Россию ещё до рождения Петра, учёными греками-экспатами.
С Запада в Россию поступали тогда и поступают сейчас промышленные технологии; в этом Запад силён. Но технологии продаются не просто за золото – в нагрузку к ним обязательно следуют идеологии.
Обладатели тюремного опыта знают, что надзиратели – тоже люди, у них всегда есть симпатии и антипатии. К маньяку, террористу, насильнику, к губителю детей – не будет никакого снисхождения. К политическим же арестантам, наоборот, отношение – мягкое.
Ещё мягче оно становится, если арестанты готовы платить за облегчение своей участи. Получаемые от арестантов либо от их родственников и друзей «с воли» подношения – важный источник дохода надзирателя. Он полагает такую ситуацию справедливой: ведь он работает в клоаке.
Тюремный надзиратель – тоже воин: он вооружён, он на службе, подчиняется приказам, у него есть форма. Но добыть честь и славу на такой работе – невозможно.
Однако общество без тюремных надзирателей существовать не может: кто-то должен охранять хороших людей от злодеев.
Тюрьма деформирует и арестанта, и надзирателя – в одинаковой степени. В тюрьме они сидят оба. И тот, и другой пропитываются миазмами гниения.
Можно не сомневаться, что пустозёрские узники пользовались благожелательным отношением охраны, подогреваемым взятками с воли и собственной личной симпатией.
Почти 13 лет Аввакум и его товарищи пробыли за полярным кругом в ямах ниже уровня земли. Тундряной холод – особенный, он поднимается снизу, как будто из царства мёртвых. В тундре пахнет земляной стужей, вечной мерзлотой. Погружённый в эту аидову юдоль, человек способен прожить считаные недели. Аввакум же просуществовал 13 лет, написав сотни страниц. Такое возможно только при лояльном, сочувственном отношении надзирателей.
Это тот случай, когда коррупция послужила на благо нашей общей истории.
Но не будем судить людей, которых мы не знаем, и которые жили три с половиной столетия назад. Может быть, они помогали Аввакуму чистосердечно.
Когда боярыня Феодосия Морозова прибыла в боровскую тюрьму, первые месяцы охрана тоже позволяла передавать ей еду и одежду; но потом это стало известно в Москве, охрану сменили, прежних надзирателей сурово наказали, новые были неподкупны – и Морозова с того времени прожила едва полтора года.
Аввакум же продержался в Заполярье – 13 лет. Конечно, ему помогали.
Никто их нас не способен выжить сам по себе; мы можем уцелеть только с помощью тех, кто нас любит. Не в одиночку, но вместе.
…Уже давно умерла царица Мария Ильинична, заступница старообрядцев, уже царь женился вторично, на Нарышкиной, и теперь род Нарышкиных процвёл, а род Милославских утратил политический вес; но то было – в Москве, а в Пустозёрске четвёрку сидельцев, и прежде всего самого Аввакума, берегли все. Никто не желал записываться в губители гения.
Сохранились свидетельства и отдельные имена доброжелателей Аввакума. Н.Окладников сообщает, что по ночам охрана выводила сидельцев даже за территорию острога, и они встречались и отогревались в доме жителя Пустозёрска по имени Алексей. А другой доброволец, некий Поликарп, специально курсировал между Пустозёрском и «большой землёй», доставляя Аввакуму еду, одежду и письма. В монографии Окладникова есть отдельная глава: «О тех, кто помогал пустозёрским узникам».
Так была устроена русская система наказания в XVII веке, так она устроена и сейчас: всегда можно облегчить свою участь – где хитростью, где рублём, а иногда и силой авторитета.
