Она любила другие миры – фантастические, далёкие, сияющие. Те, что смотрят на нас со звёзд, что таятся в пожелтевших страницах старой книги, что ускользают от нас с рассветом.
«Если бы свободно падающий камень мог мыслить, он думал бы, что падает по свободной воле».
Ирреальный мир
Урания, Ангелин, близ деревеньки Моховухи
18999…97 г. от Сотворения Мира, 22 тепленя, 14 часов 08 минут
До Конца света осталось 999 дней
– Вз-з-з-з-з-з-з…
Существо чуть приподняло веки. Сквозь эту щель можно было видеть кусочек окружающего пространства. Оно зелёное.
– Вз-з-з-з-з-з-з…
Сплошная зелень. Вот близко что-то. Тонкое. По нему движется нечто… круглое. И чёрное.
«Жук… – лениво подумало существо. – Ж-ж-жук! ЖУК. Какое дурацкое слово. Жуж-ж-жащее. Но жук не жужжит…»
И оно задремало.
– Вз-з-з-з… В-з-з-з…
Существо проснулось.
Басовитое гудение. Приближается, затем отдаляется.
«Это шмель. ШМЕЛЬ… на душистый хмель?»
Существу стало весело, оно засмеялось… и тут же испугалось этих странных звуков. Притаившись в густой траве, стало жадно нюхать воздух. Пахло мёдом, мятой и нагретой землёй.
В пустую копилку памяти вернулись понятия «мёд», «земля», «мята».
Существо очень осторожно приподнялось и встало на четвереньки. И разом нахлынуло буйное многоцветье.
Небо было безбрежным и трогательно-лазурным, словно взгляд невинной эльфийки. Солнышко – рыжее-прерыжее, как клубок лисиц.
Вокруг ромашки, маки, незабудки, васильки. ЦВЕТЫ. Стрекозы, сверкающие, как драгоценности, проносились мимо. Меховые шмели, похожие на полосатых мишек, лакомились нектаром.
Существо застонало и снова спряталось. Много. Слишком много всего. Страшно. Но просто лежать в траве было неинтересно. «Что я, бревно какое-то, что ли? Сейчас я встану, – подумало существо. – Встану и посмотрю».
Оно так и сделало.
Было лето, скорее всего, его макушка, а может, и только серединка. Тёплый ветер с целой охапкой сладких ароматов носился вокруг, как резвый щенок, ласково оглаживал кожу и шевелил волосы. Широко распахнутыми глазами существо глядело на мир, и эта земля вошла в его сердце.
До самого горизонта расстилались засеянные пшеницей поля, время от времени по ним пробегала рябь. Там и сям, оживляя пейзаж, кудрявились берёзовые рощицы. В пшеницу из поднебесья камнем пал ястреб и, схватив мышь, неторопливо поплыл к деревьям.
Память, словно лист бумаги под проворным карандашом художника, заполнялась образами. Поле. Птица. Ветер… Всё быстрее и быстрее. Картины, понятия, слова. Летит, дует, колеблет, волнует, несёт, нападает… НАПАДАЕТ. Под влиянием неведомых сил слова стали слипаться в смысловые цепочки. Ветер веет. Мышь шуршит. Кое-где синеют медвяные колокольчики…
«Где я? – спросило себя существо, прислушиваясь к стрекотанию кузнечиков и неумолчной песне ветра. – И кто я? Я, я, я… Можно сколько хочешь твердить «я», но это просто звук. А разве я звук?»
– Эй! Я звук?
Ответа не было. Молчали равнодушные небеса, молчали трава и цветы.
– Кто я? Кто-о-о-о… я-я-а-а-а-а…
Тоскливый крик пронёсся по полям и достиг Палача. Тот вздрогнул, выронив то, что ел. Поспешно обтёр пальцы о полы плаща, лёг на землю и пополз на звук человеческого голоса. Двигался он почти бесшумно, замирая иногда на месте, точно чудовищный паук, и суставы его конечностей, выгнувшись под немыслимыми углами, и правда походили на паучьи лапы.
Колосья не качнулись ни разу до тех пор, пока он не приблизился на длину прыжка. Проверив по привычке, хорошо ли вынимаются из чехлов инструменты, Палач застыл.
«Женщина, молодая. Нет, скорее, девица. Сидит посреди поля и плачет. Не селянка, слишком худая и бледная, в короткой рубашонке… и одна. Совсем одна? Не может быть! Наверняка поблизости есть люди. Косцы. Пахари… или кто там ещё бывает у крестьян? Проклятые люди! Они всегда где-то бывают, и чаще всего толпами, стаями, ватагами, артелями, бандами».
Медленно-медленно привстал, опираясь на кончики пальцев, и задрал голову, ещё больше смахивая на паука.
Никого. В самом деле – никого! Волнующееся море пшеницы, затянутая знойным маревом даль. И только коршун тёмной точкой парит высоко в небе.
Повезло. Но Палач не стал сразу кидаться на добычу – нашли дурака. Это Убийцы сплошь молодые да рьяные, им лишь бы побыстрее в горло вцепиться. А тут надобна работа филигранная, вдумчивая. Разве можно жрать изысканные блюда, давясь и чавкая? Смерть обязана быть красивой, и шаги её должны быть неторопливы. Понимание этого приходит только с возрастом.
