В послевоенном фольклоре появилась легенда, которую можно рассматривать как некую своеобразную аллегорию всенародной трагедии, постигшей страну в те страшные годы. В 1941 году, рассказывает легенда, под Гатчиной фашисты захватили в плен цыганский табор. Говорят, что в нем насчитывалось более семисот человек. Мужчин тут же отделили и погнали рыть огромную траншею, а женщин и детей заставили петь цыганские песни и плясать. Затем всех согнали к траншее и расстреляли. Расстрелянных наскоро побросали в траншею и засыпали землей. Но убитыми оказались не все, и из-под земли начали доноситься стоны. Тогда немцы подогнали танк и стали укатывать землю, пока стоны и крики не прекратились.
Закончилась война. Прошли годы. Траншея заросла лесом и кустарником. Но вдруг на месте этого массового захоронения стали происходить загадочные и странные явления. Очевидцы с ужасом в глазах и с волнением в голосе рассказывали, что как только где-нибудь поблизости останавливался на ночлег какой-нибудь цыганский табор, то «с заходом солнца в лесу начинался жуткий концерт». Люди утверждают, что это поют и пляшут те самые цыгане из того расстрелянного табора, а старики уверяют, что узнают голоса близких родственников и просто хорошо знакомых некогда цыган. Будто бы эти концерты, которые «у живых людей выматывают души», продолжаются до сих пор.
Казалось бы, эта легенда не имеет никакого отношения к архитектуре, но разве ее можно вычеркнуть из истории Гатчины?
Золотой век русского пригородного паркостроения практически уложился в хронологические рамки одного XVIII столетия. Эта временная ограниченность, несмотря на сравнительно частую смену стилей и вкусов, позволила создать парковые ансамбли, отличающиеся редким композиционным единством и цельностью. При этом в рамках одного художественного стиля был распланирован только комплекс Нижнего и Верхнего парков Петергофа. Его регулярный характер в сочетании с ликующим буйством вырвавшихся на свободу водяных струй фонтанов наиболее полно отвечал государственному размаху и политическим претензиям при абсолютной феодальной регламентации всего жизненного уклада русского общества первой четверти XVIII века.
Остальные парки представляли собой удачное сочетание участков регулярного (французского), каскадного (итальянского) и пейзажного (английского) стилей. В различных случаях это проявлялось по-разному, но везде исключительный художественный такт и внутренняя культура паркостроителей давали возможность уживаться на одной территории полярно противоположным эстетическим принципам. Дополняя и обогащая друг друга, они в конце концов сложили тот тип русского парка, который отвечал насущным требованиям своего времени. В то же время петербургские пригороды выработали в себе такие вневременные приметы, которые вот уже несколько столетий делают их всегда современными.
Последним по времени создания и наиболее совершенным по художественным достоинствам в этом блестящем ряду стоит Павловский парк – наиболее крупная жемчужина в драгоценном ожерелье Петербурга. Если это и преувеличение, то небольшое, потому что на самом деле, благодаря многочисленным случайным историческим совпадениям, Павловский парк стал колыбелью, лабораторией и школой русского классицизма. Именно здесь, на берегах русской реки Славянки, шотландец Чарлз Камерон дерзнул воспроизвести копии античных построек, поразивших его воображение при раскопках в Помпее и Геркулануме. К Камерону, вокруг имени которого до сих пор витают биографические легенды, мы еще вернемся. Здесь же нам хотелось просто подчеркнуть значение этого незаурядного архитектора для всего петербургского зодчества конца XVIII, XIX, да и XX веков. Мы ведь не зря называем Петербург классическим, несмотря на то, что собственно классицистических зданий и сооружений в пределах современных его границ не так уж много.
История Павловска, как, впрочем, и всех остальных пригородов, о которых мы уже говорили, началась задолго до основания Петербурга. Древние новгородские писцовые книги свидетельствуют, что здесь, на крутом берегу Славянки, в давние времена стояла деревянная крепость, известная под названием Городок на Славянке. В ряду других крепостей и селений северо-запада она входила в Водскую пятину Великого Новгорода и на древнем торговом пути «из варяг в греки» служила защитой новгородским купцам, перевозившим по Славянке лес, пушнину и другие предметы традиционного русского экспорта. В XVII веке, как известно, все Приневье было оккупировано шведами, которые на берегу Славянки возвели свои крепостные сооружения. В начале Северной войны одна из битв между русскими и шведами, если верить легендам, произошла под стенами такой крепости.
