– Упаси Боже! Какое осуждение! Во-первых, я принципиальный противник чрезмерного умножения человеческого рода, из-за чего у людей на Земле возникает множество бед. Во-вторых, я не ханжа. А если и подумал о вас и о детях, так только потому, что вы уже не в юном возрасте, и не придется ли вам потом пожалеть об упущенной возможности. Знаете, мне случалось наблюдать в лицах маминых бездетных подруг у нас в гостях какую-то тень, когда они смотрели на меня, потом и на мою дочь. Было ли это действительно запоздалое сожаление, трудно сказать. Но такое подозрение, глядя на них, у меня возникало.
– Не берусь вас опровергнуть. Но до меня мысль о необходимости материнства пока еще не дошла – скажем, так. О-о! Слышите?
По тенту громко застучали капли дождя.
– Надеюсь, в дождь вы меня из палатки не выпроводите?
– Нет, конечно, если для вас ночевка со мной не будет чревата неприятностями.
– Я предупредила Иру, что могу не придти на ночевку.
– И что она?
– Возможно, слегка удивилась, но вида не подала.
– Она тоже скульптор?
– Да.
– А Дима?
– Нет, он инженер. Вы и про Игоря хотите знать?
– Не против.
– Инженер, к тому же кандидат технических наук.
– Женат, имеет ребенка?
– Да. До недавнего времени имел и меня. Возможно, не одну меня. Но счет все равно не в его пользу.
– Правильно! Таким ни в чем нельзя уступать!
– Вы просто прелесть, с полуслова понимаете меня!
Галя повернулась к нему лицом и приникла к губам. Михаил не стал уклоняться. Галя разжала рот. Он тоже. Ее язык немедленно прошелся по его нёбу. «Целоваться умеет», – подумал он, чувствуя, что уже весь напрягся для предложенной Галей работы. Михаил стиснул ладонями ее груди. Галя слегка застонала, чуть отстранилась и прошептала набатным шепотом:
– Ну так как? Мы бум или не бум?
Лед уже трещал под ногами. Михаил представил, как начнет сейчас проваливаться сквозь него и, чтобы хоть за что-нибудь как-нибудь удержаться, должен будет еще крепче ухватиться за ее груди. Ничего другого не оставалось. Других точек опоры в пределах досягаемости не было.
– Подвинься немного, – сказал ей Михаил, неожиданно для самого себя, переходя «на ты». – Сейчас я тебе постелю.
Он расстегнул и снял с себя пуховик и постелил его поверх надувного матраца. Сквозь грохот сильных дождевых струй по крыше не было слышно, что делает Галя, но Михаил не сомневался, что она не теряет времени даром. Нащупав у стенки фонарь, он сказал:
– Я хочу посмотреть на тебя.
– А я и хочу показать себя вам, – сразу откликнулась Галя.
Михаил включил свет, направив основной луч на вход палатки, чтобы не ослепить женщину, но и в боковом свете ему все было видно. На Гале остались только лифчик и трусики. Михаил сказал:
– Повернись, – и она послушно подставила спину, чтобы он расстегнул застежку бюстгальтера.
– А теперь повернись обратно.
Он как завороженный смотрел на крупные и хорошо стоящие удлиненно-эллипсоидные груди – как раз той формы, которую он особенно любил. Правая рука сама потянулась к одной из них и поддержала ладонью снизу. Некоторое время он молча смотрел, затем сказал:
– Приляг.
– Я понравилась тебе?
– Ты и так это знаешь.
Это была правда. Она нравилась и без труда прошла сквозь все линии его обороны, или того, что он воображал своей обороной – смяла их уверенно и умело, а он, на словах такой правильный, праведный и верный своей любви, уже вступил в контакт с женщиной, у которой кроме вакхической внешности и художественной профессии была еще и откровенная возбуждающая сексуальная экспансивность, но неизвестно, что еще в человеческом плане. Да, еще родственная увлеченность водным туризмом. И этого оказалось достаточно, чтобы она добилась своего вопреки его долгу служить только интересам Марины? «А что, разве они пострадают?» – малодушно спросил он себя. – «Пострадают», – честно ответила его трезвость. – «От Марины из-за этого коитуса ничего не убудет,» – дружно откликнулись чувственность и возбуждение, давно уже искавшее выход накопившемуся напряжению. Он ощущал себя на последнем рубеже. Перешагнуть через него означало окунуться в море непредсказуемых последствий, даже если думать, что удастся немедленно вынырнуть и выбраться из него на семейную твердь.
Михаил вновь включил и почти тотчас погасил фонарик, но и за долю секунды он успел убедиться, что Галя лежит поверх пуховика уже совсем без ничего. Долг нормального мужчины был откликнуться на этот призыв. Отказ был равносилен позору всему мужскому роду. Ведь Господь Бог не зря установил разделение всех сущих на две половины и обязал каждую из них стремиться к соитию с другой. Правда, Господь Бог еще много чего завещал и другого, чему тоже следовало категорически подчиняться. Но данный вызов в данную секунду воспринимался как важнейший императив. По крайней мере, здесь, в плотном мире, он выглядел не менее важным, чем приоритетная верность любви, совсем не отрицающая секс, а наоборот – идущая с ним по жизни рука об руку.
