Галя издала со своего ложа какой-то звук. Это не было слово. Просто сигнал, если не короткий стон. Словно последняя капля упала в чашу, переполнив ее, и Михаил сразу нашел ладонью то место, на которое только что смотрел. Пальцы коснулись самого верха ложбины между бедер и поросли треугольника тоже. Бедра, повинуясь раздвигающему усилию его руки, тотчас разошлись в стороны. Путь был открыт. К наслаждению и внутреннему позору. Наслаждаться можно было всю ночь, а позор ощущать, возможно, до самой смерти, если не дольше. Но отступать было поздно и некуда. Оказалось, что он уже перешел через Рубикон в какой-то момент до того, как коснулся пальцем Галиных губ. И теперь совсем не имело значения, в какой именно момент, почему и зачем. Так было устроено очень, очень задолго до того, как возник он, Михаил, и, тем более, до того, как в нем созрело сознание долга. Теперь он мог надеяться на прощающую Милость Господа Бога только по наперед неведомым грешникам основаниям.
Галя догадалась, что ей лучше взять инициативу на себя. Её действия были выверенными и точными, рассчитанными на их неотразимую привлекательность и надежное запоминание чудодейственных ощущений, легко превращающих мужчин в рабов своей памяти, а главное, в слуг и рабов женщины, практикующей эти ласки и действия. Все, о чем мечтаешь, думая о сексе, можно было получить без уговоров и принуждений, просто пользуясь стремлением искушенной в таких делах дамы сломить дурацкое сопротивление упрямца, который отказывается понимать свою выгоду. Выгоду получателя желанных наслаждений. Выгоду лица, временно пребывающего в одиночестве и имеющего возможность беспрепятственно и безответственно вносить разнообразие в личную жизнь. – «Вот ты теперь кто, – подумал про себя Михаил. – Точь-в-точь «командировочный» герой из бесконечной череды воистину народных баек и анекдотов, раскрепостившийся по случаю на воле. Тоже мне – «одинокий странник, затерявшийся в безлюдной тайге».
Галины ласки были очень приятны, и все же они были не в состоянии изгнать из его головы нелицеприятные мысли о самом себе. Михаил понимал, что скоро неминуемо настанет очередь действовать и ему. Какую разрядку устроить ей в благодарность за удовольствие и усердие? Здесь могли быть разные варианты. Самый обычный и потому не больно подходящий для человека, который все еще желает спасти свою репутацию верного и надежного мужа в собственных глазах. Не совсем обычный, в соответствии с китайской практикой «Дао любви», когда женщине дают полное удовлетворение, а себе другое, без истечения семени. Правда, Михаил не верил в такое «полное» удовлетворение женщины без гормональной приправы к тактильным ощущениям, ну, а в мужское без явной разрядки – тем более, но все же он знал, как надо поступать и в этом случае. Будет ли Галя рада чему-то еще, кроме этого, он пока, естественно, не представлял, хотя и оральные, и мануальные способы ей, без сомнения, были очень хорошо знакомы.
И все же существовал риск, что Галя, благодаря своему умению, разнесет в пух и прах его намерение отделаться минимальным вкладом в это упоительное, но нежеланное партнерство. «Почему нежеланное? – возразил он себе. – Она тебе с первой же встречи понравилась». – «Верно, но это же не значит, что я был готов с ней спать». – «Ошибаешься. Очень даже значит». – «Не путай две вещи – свое активное желание и спокойное созерцание потенциально подходящей партнерши. Так вот – активно я ее не желал». – «А тебе и нужды в этом не было. Тебя просто чуть опередили – вот и все».
Была ли в этом доля правды? Какая-то – несомненно была. Однако, отнюдь не бóльшая, чем бывало в городе, когда какая-то дама давала понять, что стремится к сближению, догадываясь, что он сам тоже ее вожделел. Ведь там это не всегда приводило к постели, но здесь-то уже привело. Да, любить себя он не запрещал. Во-первых, потому что запретить чужое чувство невозможно. Во-вторых, зачем пытаться это делать, если результатом может быть, хотя и не обязательно, преображение чужой любви в мстительность и ненависть?
Галя переменила позу. Михаил понял, что теперь она собирается полностью принять его в себя. «Боже! – подумал он. – Дай мне не обидеть ее и не причинить никакого вреда Марине!» Галя потянула его обеими руками к себе. «Кончено», – как-то совсем отрешенно пронеслось в голове по поводу своих стараний удержаться. Он не мог сказать Гале: «Сгинь!» или «Изыди, Сатана!» – тем более, что она не была Сатаною, да и вообще, наверно, хуже его не была, а, возможно, была много лучше, если действует по побуждениям любви, которая, как известно, всегда права. – «А твоя любовь к Марине разве не права?» – мгновенно возник встречный вопрос. – «Права», – немедленно ответил он. И в тот же миг вошел в Галю.
