– Рагин где? – коротко спросила Вера, нависая над ближним полицейским и покачивая перистыми листьями. Городовой – белобрысый мужичок, такой белый, будто его в известковом растворе вымочили, – заморгал белыми ресницами, выпучил прозрачные до пустоты глаза.
– Да как обычно, ваше… барыня.
– Посылка ему, – сказала Вера нетерпеливо, – цветочный салон мадам Эпитэффи. Для освежения воздуха. Саговник поникающий. Там – это где?
– Так по коридору до конца и направо, – оживился второй городовой, упираясь ногой в штанину.
Вера удалилась, оставив их в смятении.
До конца и направо – там была лестница вниз, в подвал.
В обители доктора Рагина было холодно. Свет проникал через узкие окна цокольного этажа, кирпичные стены, небрежно заштукатуренные, покрывал тонкий, как смертный пот, конденсат. Вера выдохнула облачко пара и невольно начала думать, где тут в стенах устроены ледники и откуда они загружают лед – должно быть, с Шуйцы зимой.
Доктора не было, дверь в соседнюю комнатушку была приотворена, оттуда доносился звон склянок, но все внимание Веры приковало тело под простыней. Она поставила горшок на стол. Подняла простыню.
Оля Мещерская – белая, почти фарфоровая, прозрачная! Еще красивей, чем тогда, на вокзале. Вера наклонилась над телом. Внимательно рассмотрела лицо, нос, тронула рукой в перчатке бледные губы, осмотрела слизистые губ, не упуская мелких темных точек кровоизлияний, провела ладонью над грудью, животом, почти касаясь его подушечками пальцев.
Она не в первый раз видела мертвое тело, но каждый раз поражалась, как меняется человек – даже самые вульгарные и опустившиеся люди, умерев, обретают подобие благородства. В оставленном теле есть величие опустевшего храма.
Оля была рядом, совсем недалеко, за той гранью, которая не видима живыми, но явно ими ощущается.
Вера задумалась, заколебалась. Потом все же достала из кармана небольшие ножнички и срезала прядь темных волос.
– Исключительной красоты девушка, – раздался голос позади.
Вера обернулась, рука ее дрогнула, и она голым запястьем прикоснулась к мертвому телу. Набросила простыню и стремительно отошла от стола. Тоска захлестнула ее, такая тоска, что, будь она водой, ни за что не выплыть, не выгрести.
Она потянулась взглядом к бледному окну под потолком, вдохнула воздух, пропитанный запахами эфира, сулемы и спирта. Да, спирта особенно.
Если Ремезов был трезвенник и безвинно мучился от сенной лихорадки, то доктор Рагин был мертвецки пьян и этим, очевидно, наслаждался. Довольно молодой, среднего роста мужчина в халате поверх костюма стоял в дверях той самой каморки. Если он тут с утра рядом с телом, подумала Вера, то неудивительно. От стола, накрытого простыней, шел холод, который гнал по ее спине мурашки.
– Да вы не стесняйтесь, милое видение, не стесняйтесь. – Доктор помахал колбой, в которой, очевидно, плескалась сорокаградусная аква вита. – Говорил мне брат Келлер не соединять кокаин с алкоголем, да теперь уж, видать, поздно.
Он разлил содержимое колбы по пробиркам, гнездящимся в приборной стойке. Ноги у него уже в пляс шли, а рука была твердая. Подумал, начал возиться с пузырьками темного стекла, отколупывать ногтем плотно притертые крышки.
– Вам не предлагаю, дорогой призрак, вы же… как же там… дыша духами и туманами… а не сивушными маслами.
– Доктор, вы осматривали тело?
– Ну разумеется, это же моя обязанность. – Доктор откупорил склянку, и до Веры долетел яркий запах лимонного эфирного масла. – М-м-м… профессиональная…
По какой причине полицейский врач себе позволяет пить в покойницкой, Вере было решительно все равно – жизнь человеческая есть юдоль печали, и причин нализаться до положения риз у человека может быть великое множество. Ей ли не знать – за карточным столом вечерами у папеньки люди не то что состояния, ума порой лишались. Однако же сможет ли доктор Рагин подтвердить ее наблюдения?
– Тогда вы заметили, что Ольга не была девушкой? – нетерпеливо спросила Вера. Едва ли сюда ворвутся городовые со штанами наперевес, в броне сермяжной, но все же стоило поторопиться.
– Помилуйте, это и без осмотра было ясно. – Доктор капнул в первую пробирку пару капель из пузырька, посмотрел на просвет, поболтал скальпелем. Отпил. – М-м-м. Стоит добавить веточку повилики… Туманны ваши лики, протяжны ваши крики…
– Доктор, да вы поэт, – она подошла ближе. Только дурных символистских стихов возле мертвого тела не хватало. Так и есть, налился как клюковка, поняла Вера, был Иван, а стал болван.
– Прошу вас, соберитесь. Про Олю Мещерскую расскажите. Что вы выяснили при осмотре?
– Господи боже, ну вам-то там зачем это? – доктор указал дрожащим пальцем наверх. – Ну конечно она не была девушкой! Как же мне не знать, когда мы с Оленькой вместе… целых две недели…
